Гирлянда с фамилией своими руками

Закрыть ... [X]


[Регистрация]   [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения]

  • Аннотация:
    Основные события повести "Звёзды над Кишимом" затрагивают период с 1986 го по 1988 годы. Действие происходит на территории Афганистана и описывает жизнь одного из подразделений, а именно 3 го МСБ (мотострелкового батальона), 860 го ОМСП (отдельного мотострелкового полка), так, как она виделась глазами рядового солдата.
      От Автора    Идея написания этой книги возникла у меня давно, но, похоже, нужно было созреть. Я старался насколько можно честно описать всё происходившее со мной и людьми, с которыми меня свела жизнь. Порой возникает соблазн немного приукрасить реальность, чтобы выглядеть в более привлекательном виде. Я думаю правдивая трактовка событий важна прежде всего для того, чтобы потомки могли использовать наш опыт, и опыт наших ошибок в том числе. Однако я излагаю всего лишь свой, субъективный взгляд на вещи, и, разумеется, не стоит относиться к этому, как к истине в последней инстанции. Имена и фамилии некоторых персонажей были изменены по соображениям этики и профессиональной безопасности.             Вернувшимся, и ушедшим в вечность.    Дождавшимся, и тем, кто всё ещё ждёт.    Посвящается...          Звёзды над Кишимом.       Часть первая.       Глава 1. Отправка.    Поезд 'Ташкент-Термез', скрипя и постанывая, замедлял ход. Справа, за окнами плацкартного вагона до самого горизонта простирался пустынный пейзаж - невысокие песчаные барханчики, редкие клочки выгоревшей травы и колючий кустарник. Местами из серого песка торчали причудливо изогнутые деревца саксаула. Стук колес становился все реже и, наконец, прекратился вовсе. Наступившую тишину нарушили команды сержантов: '182я ВШП¹! Все с вещами, выходи строиться!' Солдаты в парадной форме общевойскового образца с вещмешками выходили из вагонов на безлюдный перрон.    Джаркурган - 'дыра' на южной окраине Советского союза. Небольшой населенный пункт, прижатый песками Кара-Кумов² к самой границе. Там на юге, за рекой Аму, распростер свои негостеприимные объятия Афганистан.    Информационные службы того времени старались не предавать широкой огласке то, что в этой стране идёт война и гибнут наши солдаты. Но шила в мешке не утаишь, ведь война шла уже семь лет и, несмотря на политику замалчивания, женщины, чьи сыновья достигали призывного возраста, заметно нервничали при упоминании об этой стране.    Утро 31 октября 1986 года. Построение, перекличка здесь же на перроне, и солдаты в количестве около полутораста человек, поднимая клубы пыли, строем отправились по дороге, идущей вдоль железнодорожного полотна. Пройдя не более полукилометра, колонна вошла на территорию небольшой воинской части - пересыльного пункта. Пыль здесь была повсюду. Редкие деревья, трава и большие армейские палатки были одинакового от осевшей на них пыли серо-зелёного цвета. Несмотря на то, что осень перевалила за половину и было всего около восьми утра, стояла жара.    На небольшой площадке - плацу солдаты построились, ожидая распределения. Здесь должно было выясниться, кто и где будет проходить дальнейшую службу. Все знали, что отличие очень условно, ибо с этой пересылки дорога была одна - за речку.    Офицер в полевой форме вызывал солдат, направляемых в разные точки Афганистана. Зачитав фамилию кандидата, он сопровождал его взглядом, пока тот не занимал место в своей группе. Общий строй неумолимо редел. Когда начали зачитывать список отправляемых в какой-то Файзабад, в числе прочих я услышал и своё имя.    - Тагиров Аким! - произнёс офицер, бросив взгляд в сторону оставшихся в строю солдат.    Отозвавшись, я покинул строй и присоединился к своей группе. После того, как команды были определены, ко мне подошел сопровождавший нас прапорщик Комлев. Он был    _________________________________________________________________________    ¹ВШП - Военная школа поваров.    ²Кара-Кумы - В переводе чёрные пески.       командиром первого взвода, первой роты 182-ой ВШП, находившейся в городе Чирчик Ташкентской области, в которой я прослужил первые полгода.    -Тебя-то куда определили? - спросил он почти по-отечески, с искренним сопереживанием в голосе.    Я не ожидал такого участия от прапорщика, ведь в учебке служил даже не в его взводе.    - В Файзабад, - ответил я.    - Файзабад, - задумчиво повторил он. - Я был там. Хорошее место. Будешь там Джоников ловить.    Что он имел ввиду? Кто такие эти Джоники, я тогда не понял. Но вопросов задавать не стал. Затем наша 'файзабадская' команда и ещё несколько других команд были сопровождены на аэродром, прилегавший к этой пересылке. Мы едва успели попрощаться со своими друзьями, всё-таки полгода в учебке. Гарик Апроянц, как и я из Ташкента, Санёк Бичурин из Ижевска, Алик Файзуллин из Магадана и многие другие ребята оставались на этой пересылке на неопределённое время.    -Тебя куда? - спросил я своего земляка и друга Ахметшина Фаиля.    - В Мазари-Шариф, - ответил он, но это название не говорило мне ровным счётом ничего    - Удачи... Береги себя.    - И ты тоже...    Договорились узнать новые адреса через письма домой друг другу. Обнялись, пожали руки, пожелали удачи. И как говорится: 'Дан приказ ему на запад¹...'       Мы сидели у края лётного поля на газоне в ожидании самолёта, который доставит нас в Афганистан. Трава каким-то чудом почти не выгорела и была на удивление зелёная. Какие мысли были у каждого? О чём думают люди в такие минуты? Впереди была полная неизвестность.    Мне вспомнились события вчерашнего дня. Из Чирчика всем осенним выпуском ВШП мы электричкой приехали на Северный вокзал Ташкента - города, в котором я родился и жил. Было довольно тёплое осеннее утро. На вокзале бойкие фотографы старались не упустить возможности заработать. Мы с друзьями сфотографировались. На память.    У нас было немного времени до отправки, и я позвонил домой. Так как дома телефона ещё не было, звонить пришлось соседке, а уж она позвала маму. Узнав, что я нахожусь на вокзале, мама и сестра Гульнара приехали повидаться со мной. К некоторым ташкентским ребятам тоже приехали родные. Мы говорили о том, о сём.    Мама никак не решалась задать самый важный для неё в тот момент вопрос. Ташкент в то время служил одним из перевалочных пунктов между Советским Союзом и Афганистаном. Нередко по городу проходили колонны военной техники, направляемые 'туда'. Почти всех, кто проходил подготовку в учебных частях Туркестанского Военного Округа, посылали в Афган. Ташкентские госпитали были переполнены больными и ранеными.    Я поспешил сказать, что точно ещё неизвестно, куда нас направят. Мол, ТуркВО² большой. Но мама глядела мне прямо в глаза, стараясь скрыть ту беспомощную боль, которая была у неё на сердце.    ____________________________________________________________________    ¹Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Уходили комсомольцы на гражданскую войну. - Строки из песни времён гражданской войны 1918-20 гг.    ²ТуркВО - Туркестанский военный округ       Ей всё было ясно. Мы были не в силах что-либо изменить. В эти минуты она напомнила мне ребёнка, у которого взрослые отнимают что-то очень важное и ценное для него, объясняя это безапелляционным: 'Так надо!'. Забирают надолго, быть может навсегда. И ей приходится безропотно принять это. Она, будучи не в состоянии произнести ничего внятного, только молча смотрела на меня и гладила своей маленькой, тёплой ладонью рукав моего парадного кителя. 'Мама... Милая моя мама, - думал я. - Скоро ли свидимся вновь?'    Сестра тоже старалась не выдавать своих переживаний. Мы с ней всегда хорошо понимали друг друга, выросли вместе, почти двадцать лет бок о бок, и сейчас отвлечённо беседовали о всякой ерунде, шутили. Тем не менее, неотвратимость происходящего тяжелым грузом давила на всех.    Дали команду строиться. Я поцеловал сестру. Крепко обнял и поцеловал маму.    - Ты береги себя, сынок, - сделав над собой усилие, наконец, сказала она, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. У меня ком подкатил к горлу. Я ещё крепче обнял её, будто бы пытаясь сохранить это ощущение в своей памяти на всё время разлуки. Немногим более полугода прошло со смерти отца, и мама ещё не оправилась от этой потери.    - Мне пора... Не волнуйся, мама. Всё будет хорошо... - тихо сказал я, и мягко высвободился из её объятий. С улыбкой подмигнув сестре, я развернулся и, не оглядываясь, быстро зашагал прочь.       Сидя на траве у бровки аэродрома, мы молча наслаждались последними минутами на Родине, и лишь изредка обменивались короткими фразами. Многие в задумчивости курили. Подумать было о чём. Вот она, суровая правда жизни. Каких-нибудь час-полтора перелёта и мы окажемся в совершенно другом мире. На том конце пути нас ожидала жестокая и полная драматизма реальность.    Война. Что мы, восемнадцатилетние мальчишки, знали о ней? Да, мы, конечно, видели её в кино, читали книги о войне, слышали рассказы о ней от родителей и тех, кому довелось пережить ужасы Второй Мировой. Детьми играли в войну, представляя себя отважными героями. Однажды я осознал, что нас с самого малолетства, с детского сада, с начальных классов, подводили к тому, чтобы однажды мы были готовы встретиться с реальным врагом. Нас готовили к этому в пионерских лагерях, на уроках физкультуры и НВП¹, в клубах ДОСААФ², и вот, наконец, в учебных подразделениях. Но все это было прелюдией, и здесь, в этот момент мы оказались у разделяющей черты. Время пришло. Настал наш черед.    Холодная война - великое противостояние идеологий. Мы верили в то, что наша, Советская идеология самая верная. Миллионы советских мужчин, при необходимости, не задумываясь, встанут на защиту завоеваний социализма. Миллионы прошли службу в рядах Вооружённых Сил и готовы отдать жизнь за свою Отчизну. Капиталистическая чума не дремлет, и наш долг отправиться в эту чужую страну, чтобы с оружием в руках обезопасить южные рубежи своей Родины. Мы не допустим, того чтобы у наших южных границ располагались военные базы НАТО, их ракеты с ядерными боеголовками, направленными в нашу сторону.    Я провел по траве рукой. Это успокаивало и наполняло ощущением безмятежности. Когда ещё придется вот так вот посидеть на травке? Мои размышления прервал нарастающий гул. В небе на юге появилась точка. Звук нарастал, точка постепенно приобретала всё более чёткие очертания, превратившись в итоге в большой военно-транспортный самолет. Он заходил на посадку, искажаемый поднимающимися от взлётно-посадочной полосы потоками    _________________________________________________________________________    ¹НВП - начальная военная подготовка.    ²ДОСААФ - добровольное общество содействия армии авиации и флоту.    нагретого воздуха. Коснувшись колесами поверхности земли, самолёт прокатился, гася скорость, и описав широкую дугу, подрулил к краю летного поля, остановившись метрах в двадцати от нас. Винты, и без того издающие невообразимый грохот, взревели ещё яростнее, потом будто дойдя до пика, начали сбавлять обороты, пока, наконец, не прекратили своё сумасшедшее вращение. Огромная рукотворная птица - Ан12 застыла в неподвижности. Все погрузилось в тишину, нарушаемую жужжанием мошек и доносившимся издалека редким, унылым всхлипыванием какой-то пичуги.    Мы молча ожидали дальнейшего развития событий. Ничего не происходило, лишь в воздухе запахло авиационным горючим и выхлопами. Немного погодя внутри самолёта послышалось движение. Бортовая дверь отворилась, кто-то изнутри пристегнул маленькую лестницу, по которой вышли лётчики. Три члена экипажа прошли мимо нас к небольшому зданию, стоящему неподалёку. Четвёртый же, невысокого роста, с узким разрезом глаз и в чёрном кожаном шлемофоне, похожий на японского летчика камикадзе, не без усилий выволок из чрева самолета ящик. Он оттащил его к бровке и вытряхнул содержимое в траву. Мы настороженно переглянулись. Это были пустые гильзы. Кто-то из наших пошутил: 'Они что, с боями сюда прорывались что ли?' В ответ на это предположение послышались нервные смешки присутствующих.    Прошло около двадцати минут как мы расположились на этом газоне, и вот пора вставать и дальше в путь. И хорошо, что мы пробыли в этом месте недолго. Позже я узнал, что некоторые ребята из нашей учебки встряли на этой пересылке на пару недель. Целых две недели неопределённости, ожидания, жизни в пыльном палаточном городке, на краю пустыни, при жаре и дефиците питьевой воды. Жуть.    Когда мы поднимались в самолёт, мне вспомнились слова прапорщика Комлева. Однажды в учебке, усмиряя 'геройствующих' служак, он выпалил: 'Я посмотрел бы на вас, когда вы будете подниматься на самолет, который повезёт вас в Афган! Видал я таких! Здесь 'героями' ходили, а когда в самолёт садились, плакали как бабы!' Оглядевшись вокруг, я не заметил у моих спутников слишком уж явных признаков страха, и это мне понравилось.    Внутри самолета было просторно. Нас было немного, человек двадцать пять-тридцать, и мы расположились произвольно - кому, где захотелось. Я занял место по левому борту, в головной части машины, так, чтобы можно было смотреть в иллюминатор на то, что происходит снаружи. Вошли члены экипажа, на ходу обмениваясь редкими репликами. В кожаных лётных куртках, форменных фуражках, они поразили меня своей спокойной, уверенной деловитостью. Их невозмутимость, и то, как буднично они выполняют свою работу, передались мне, и, наверняка, другим 'пассажирам' этого рейса. Всё-таки не каждый день отправляешься на войну и вполне естественно, что мы испытывали некоторое волнение.    Снова взревели моторы. Мощные винты набирали обороты, образуя сплошные прозрачные диски. Самолёт медленно выруливал на взлётку. Остановился в начале полосы. Корпус машины вибрировал мелкой дрожью в такт набирающим обороты двигателям. И в момент, когда вращение лопастей, казалось, достигло своего апогея, самолёт сорвался с места, увлекаемый невероятной силой. Мне показалось, что я физически чувствую, как все сидящие внутри этого могучего механизма словно слились с ним воедино, и каждый всем нутром ощущает натугу, которую испытывает сейчас железная птица.    Бетонное покрытие побежало навстречу, всё быстрее и быстрее превращаясь в одну, будто нарисованную множеством параллельных штрихов карандаша, серую полосу. Тысячи штрихов разной силы нажима, протяженности...    Внезапно вибрация ослабла, многотонная машина, преодолев притяжение, оторвалась от земли и начала набирать высоту. В области солнечного сплетения возникло знакомое ощущение, будто тело разделяется на две части; одна ещё пытается уцепиться за такую привычную землю, ощущая навалившуюся тяжесть притяжения, а другая уже устремлена вперёд и ввысь, повинуясь вечной жажде полёта. Тень самолёта, бегущая по земле, ушла куда-то назад и вправо. Я представил, как она хищным зверем будет нестись за самолётом, по равнинам и горам, ныряя в глубокие ущелья, выскакивая на заснеженные вершины. Неутомимо, преодолевая сотни километров пути, прыгая с перевала на перевал, проносясь по пыльным лабиринтам кишлаков, пересекая реки, дороги, пока, наконец, не догонит его там, на другом конце нашего пути. И догнав, примется радостно вылизывать колёса стойки шасси и брюхо своего крылатого хозяина и, наконец, успокоится, уляжется отдыхать. До следующего полёта...    Между тем, мы набрали заданную высоту. Полет, как нам сообщили, проходил на высоте около пяти тысяч метров. Такая высота была выбрана неслучайно. Дело в том, что ракеты класса 'земля-воздух' - тот самый печально известный 'Stinger', которыми снабжали моджахедов наши западные 'друзья', эффективны по целям, летящим на высоте до трёх тысяч восьмисот метров. Высота же горного массива, над которым мы летели, редко превышала тысячу метров. Сумма этих двух показателей судя по всему и стала определяющей при выборе высоты полёта.    Самолёт был предназначен для транспортировки различных военных грузов, но слабо подходил для пассажирских перевозок. Его система поддержания давления и уровня кислорода в салоне оставляла желать лучшего. Периодически кому-нибудь из солдат становилось нехорошо от нехватки кислорода. То один, то другой начинали терять сознание. Бортмеханик, по крайней мере, мне показалось, что это был именно бортмеханик, тот, что походил на камикадзе, бегал по салону с кислородной маской в руках, 'откачивая' падающих в обморок. Я не испытывал никакого дискомфорта и помогал ему, почему-то ощущая некоторую неловкость от того, что пацанам хреново, а мне нормально. Вот так нескучно протекал наш полёт.    Думаю, высота не действовала на меня потому, что до армии я занимался парашютным спортом. На тот момент на моём счету было сто девяносто шесть прыжков, из них около полусотни с тридцатисекундной задержкой в раскрытии. Выпрыгиваешь на высоте чуть выше двух километров, и, пролетев в свободном падении тридцать секунд, раскрываешь парашют на высоте около километра. Похоже, прыжки с парашютом помогли моему организму приспособиться к перепадам атмосферного давления и низкому уровню содержания кислорода.    Иногда всё же удавалось посидеть, глядя в иллюминатор. Там внизу, везде, куда дотягивался взгляд, простирался унылый, желто-бурый пейзаж - выгоревшая под нещадно палящим солнцем чужая земля. Ни ковров лесов, ни радующих глаз зеленых квадратов полей, ни блестящих серебряной фольгой озёр и рек. Однообразный, чуждый, 'марсианский' ландшафт. Безжизненный, настораживающий, заставляющий пробудиться внутри меня кого-то другого, какую-то незнакомую часть моего существа, дремлющую доселе. Я вдруг явно ощутил, как эта первобытная сила, ощетинившись, показала свой хищный оскал и свернулась пружиной, готовой при первой необходимости распрямиться и вырваться наружу с одной только целью - рвать, крушить, дать отпор любой угрозе, чтобы выжить самому. Выжить во что бы то ни стало.    - И как там люди-то живут?!- словно угадав ход моих мыслей и пытаясь перекрыть грохот моторов, прокричал мне в ухо сидящий по соседству светловолосый паренёк с открытым и добродушным лицом.    -Там не только люди. Там ещё и 'духи'... - не отрывая взгляда от картины под нами, мрачно вставил ещё один наш сосед. Краем глаза я заметил, как после этих слов лицо первого немного изменилось - стало серьёзным.    Полёт продолжался недолго, мне показалось что-то около получаса. В какой-то момент корпус самолёта вздрогнул как от толчка. Я напрягся. Ещё толчок, и ещё... За иллюминатором я заметил периодически отлетающие от самолёта яркие искры.    - Всё! 'Не жди меня мама, хорошего сына...'. 'Стингером' подбили нашу птичку...- уж было подумал я.    Но спустя мгновенье понял, что это выстреливаются 'отвлекающие' противоракетные термо-заряды. 'Стингер' реагирует на тепло, выделяемое двигателями летающих объектов. Температура выстреливаемых 'термитов' гораздо выше температуры двигателей, что и позволяет отвлечь 'внимание' ракеты от реальной цели. Отстрел 'термитов' означал, что самолёт снижает высоту. Только теперь я понял, что за гильзы высыпал из ящика один из лётчиков. Похоже, это были гильзы от этих самых 'термитов'.    Посадка самолёта в зоне боевых действий - дело непростое. Самолёт довольно резко ушёл вниз и не меняя угол снижения, заложил крутой левый вираж. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он продолжил снижение. Выровнялся перед самой взлеткой, мягко коснулся поверхности земли, погасил скорость и, подрулив к стоянке, остановился. Весь манёвр был выполнен быстро и чётко, что свидетельствовало о высоком уровне мастерства экипажа, но аплодировать, как это бывает на гражданских рейсах, никто не стал.    Лётное поле было покрыто гофрированными металлическими листами зелёного цвета. Раньше я никогда не видел такого огромного пространства, облаченного в металл. Самолёт стоял носом, как мне показалось, на юг. Далеко на западе возвышался горный хребет. Слева по борту рельеф был более пологим. Мы прильнули к иллюминаторам левого борта. Команды на выход не давали, и мы с любопытством наблюдали за происходящим снаружи.    На лётном поле находились ещё несколько самолётов, среди которых были пассажирские, принадлежащие каким-то иностранным авиакомпаниям. Неподалёку от нас, в тени одного из самолётов, происходило любопытное действо. На покрытии аэродрома, в неком подобии очереди, сидели мужчины в традиционном для местного населения одеянии. Они были одеты в широченные шаровары, длинные рубахи, жилетки и пиджаки. Головы покрыты чалмой и головными уборами странной формы. Бородатые, смуглые, с напряженным выражением лиц, одним словом, натуральные душманы. Здесь же находились несколько вооруженных солдат и офицеров афганской народной армии. Когда наступала очередь кого-нибудь из 'бородачей', его постригали, брили бороду, переодевали в военную форму афганской армии, и вот вам, пожалуйста, ещё одним защитником Апрельской революции стало больше. Рядом лежала большая куча 'гражданской' одежды новобранцев. Столь быстрая и разительная метаморфоза произвела на меня сильное впечатление. Смею предположить, что на многих моих спутников тоже.    Наконец, дали команду покинуть самолёт. Мы не спеша двинулись к выходу. В своей общевойсковой 'парадке'¹, здесь, в боевых условиях, мы выглядели как минимум нелепо. С красными погонами, петлицами и ободком на фуражке, с начищенными до блеска бляхами солдатских ремней, золотистыми кокардами, над блестящим чёрным козырьком я ощущал себя подобно яркой ёлочной игрушке. Мелькнула даже мысль, что в таком 'нарядном' виде просто невозможно остаться незамеченными каким-нибудь 'духовским' стрелком.    Афганистан дыхнул в лицо волной обжигающего, пахнущего нагретым металлом воздуха. Ощущение чужбины навалилось всей своей массой. И это притом, что я родился и вырос не так далеко отсюда, в Ташкенте. Не стоит и говорить, каково сейчас было ребятам из республик Советского Союза, находившихся севернее.    Подошёл какой-то прапорщик в выцветшей от солнца полевой форме. Выстроившись в колонну по два, мы двинулись за ним в направлении центрального здания аэропорта. Когда мы подошли ближе, я обратил внимание на одиноко стоящего солдата-десантника. Высокий, широкоплечий. и статный. Никак не ниже ста восьмидесяти пяти сантиметров.    Одет он был в подогнанную точно по фигуре парадную форму. Загорелое лицо. Русый чуб из-под лихо сдвинутого на бок голубого берета.    ___________________________________________________________________________    ¹Парадкой солдаты советской армии называли парадную форму одежды.       На широкой груди красовались затейливо сплетённые аксельбанты, тельняшка, значки и медали. В руке он держал средних размеров дипломат. Мало сказать, что он выглядел безупречно. В моих глазах он был просто воплощением идеального образа советского солдата.    Я всегда мечтал служить в ВДВ. Многие из моих знакомых прошли достойную уважения школу службы в Воздушно Десантных Войсках. Мои друзья - Сумбаев Гриша, братья Вадим и Игорь Резниченко из дома напротив проходили службу в полку ВДВ дислоцированном в Фергане. Мой наставник и старший друг, тренер по парашютному спорту Вячеслав Романович Коновалов служил в Чирчикском спецназе ВДВ. Вместе с ним служил ещё один мой товарищ Володя Ткаченко. И хотя у меня был первый разряд по парашютному спорту, умники из оборонного ведомства посчитали, что место мне у котла с солдатской похлёбкой и направили в Военную школу поваров. На областной комиссии в военкомате одновременно с нашей 'командой 15' формировалась 'команда 20А', которая отправлялась в Чирчикскую десантно-штурмовую бригаду. Когда я попросился в эту команду, мне сказали, что у меня нет специального допуска из соответствующих органов. Вот так мечты разбиваются о суровую действительность.    По иронии судьбы, наша 182 ВШП находилась через дорогу от ДШБ. Бывало, мы встречались с ребятами десантниками в городе во время увольнения. Идём, к примеру, кушаем мороженое, а они бегут навстречу в сопровождении своих сержантов с полной выкладкой, зло глядя на нас и грязно ругаясь в наш адрес, будто мы виновны во всех их страданиях. В такие минуты я жалел, что нахожусь не с ними. Но обстоятельства не всегда складываются так, как мы того хотим. И вот теперь здесь, встретив этого ветерана-десантника, я смотрел на него как на живое воплощение моей несбывшейся мечты. Он вызывал во мне чувство огромного уважения, с некоторой долей зависти. Нам без лишних слов было понятно, что для него война уже закончилась, и ждёт его с распростёртыми объятиями родная страна, родители и близкие, возможно любимая девушка и все прелести гражданской жизни. Что ж, по всему видно - заслужил. А нам, молодым да зелёным, только предстояло окунуться в эту незнакомую нам жизнь. И если для него всё, слава Богу, закончилось благополучно, то для каждого из нас это была чистой воды лотерея.       Глава 2. Кундуз.    Покинув пределы аэропорта, мы попали на улицы обычного азиатского селения с покосившимися, изрезанными трещинами, глинобитными домиками и дувалами. Непривычным было почти полное отсутствие растительности на улицах.    Город Ташкент, из которого я был родом, утопал в зелени. Парки, скверы, аллеи, всё было засажено деревьями и кустарником. Зелёные лужайки газонов, яркие, благоухающие клумбы с искрящимися в лучах яркого южного солнца фонтанчиками. Всё это оживляло пространство и радовало глаз. Даже дворы жилых массивов с однообразными многоэтажками жильцы сразу же облагораживали, высаживая плодовые и декоративные деревья, разбивая небольшие огороды и садики. А тут, видимо, из-за нехватки воды, особого обилия представителей флоры не наблюдалось. Лишь иногда по пути нам попадались деревья карагача и айланта, с запылёнными кронами, вид которых производил скорее удручающее впечатление.    Местное население, казалось, не обращало на нас никакого внимания. Женщины с лицами, прикрытыми платками, мужчины в чалмах и причудливых шапках, одетые, как мне показалось, несколько странным образом, сновали по улочкам, занятые своими делами. Больше всего бросалось в глаза несоответствие в одежде. Непривычные глазу головные уборы, шаровары свободного кроя, резиновые калоши, и надетые почти на каждого второго мужчину... классические пиджаки. Такой вот восточный колорит. Отличие от мира, в котором я жил, до сих пор было разительным. Меня накрыло ощущение, словно я переместился не только в пространстве, но и во времени, оказавшись в каком-то другом мире. Удивляло и то, что, несмотря на все различия, жизнь здесь шла своим, совершенно естественным образом. И в этом, незнакомом мне мире, несмотря на войну и связанные с ней тяжёлые условия, люди продолжали жить добывая средства к существованию, торговали, возделывали землю, рожали и воспитывали детей.    Без оружия, да ещё в таком 'экстравагантном' виде, на улочках этого кишлака я ощущал некоторую неловкость. Казалось, что заваруха здесь может начаться в любой момент, и мы в этом случае станем очень легкой целью. Но сопровождавший нас прапорщик, за плечом которого привычно болтался АКС¹ со спаренным рожком, не выказывал никакого беспокойства, и похоже, чувствовал себя здесь как рыба в воде. Это обстоятельство несколько успокаивало, но всё же, для большей уверенности, хотелось поскорее получить личное оружие.    От аэропорта мы прошли не более полукилометра, войдя на территорию, огороженную от внешнего мира забором из камня и глины. Как только мы миновали КПП² со шлагбаумом и вооружёнными часовыми, в касках и бронежилетах к нам подошли несколько солдат. Прапорщик, сопровождавший нас, обратился к одному из них, внешне похожему на узбека, и велел отвести нас в казарму. Тот с радостью согласился. Его приятели, всем своим видом изображающие бывалых вояк, лениво следовали рядом. На ходу затягиваясь сигаретами без фильтра, с деланным безразличием и выражением полного превосходства на загорелых лицах, они как бы невзначай бросали в нашу сторону тяжёлые, оценивающие взгляды.    Казармой оказалась приземистая хибара со стенами вылепленными из глины. Внутри этого сооружения было довольно прохладно по сравнению с уличной жарой. У стены стояли железные армейские кровати со скатанными матрасами в изголовье.    - Располагайтесь, выбирайте кровати. Постельное бельё выдадут потом, - сказал сопровождавший нас солдат. И после короткой паузы спросил: 'Есть кто-нибудь из Узбекистана?'    Среди нас было несколько человек из Узбекистана, я в том числе. Мы разговорились. Его звали Икрам. Оказалось, что ему через полгода домой. Сам он был не из Ташкента, но по-русски говорил хорошо, почти без акцента. Икрам сказал, что место это называется Кундуз и что в здешней РМО³ служит один паренёк из Ташкента.    - Он водитель. Сейчас на службе. С колонной уехал куда-то. К вечеру приедет, я ему про вас скажу. Обрадуется...    Со мной вместе были ещё два товарища по учебке из Ташкента. Первый - Саид, с которым мы даже учились в одном техникуме. Второй - Азам. Парень безбашенный, раздолбай и авантюрист по натуре.    Мы рассказали Икраму и его приятелям, что пункт нашего назначения Файзабад. Услышав это, они как-то замялись, переглянулись, слегка поёживаясь.    - Мрачное место,- произнесли они почти хором, и заметив вопросительное выражение на наших лицах пояснили, что этот самый Файзабад пользуется дурной репутацией, так как там ведутся довольно активные боевые действия.    Мы расположились, расстелив ватные, видавшие виды матрацы, на металлических койках. Переоделись в полевую форму. В ней было как-то привычней. Немного погодя, пошли на склад за постельным бельём. Вещмешки взяли с собой, чтобы кто-нибудь не стащил. Место было новое и ухо следовало держать востро. Здесь же у склада я снова встретил Икрама. Он завязал разговор, опять упомянул, что ему скоро домой. Потом поинтересовался, какого    _________________________________________________________________________    ¹АКС - автомат Калашникова складной, имеется ввиду приклад.    ²КПП - контрольно - пропускной пункт.    ³РМО - рота материального обеспечения.    размера моя парадная форма. Я понял, куда он клонит и ответил отказом. Он не отступал.    - Пойми, зёма... Тебе тут ещё полтора года служить. Полтора года - долгий срок. Трудно будет сберечь форму... Не здесь, так в Файзабаде всё равно отдашь кому-нибудь. А мне как раз нужна такого размера. Так что помоги земляку. Тут ведь все так...    Ротный каптёр в учебной части был моим земляком. Приближалась его демобилизация, поэтому он готовил меня как замену себе. Я не хотел оставаться в Союзе, в то время как мои товарищи будут тащить службу в Афгане. Так вот, парадную форму я выбрал себе сам и она сидела на мне почти безупречно, лишь слегка была тесновата в груди и плечах. Икрам же был несколько худощавее меня и ему она подошла бы идеально.    Я подумал, что в его словах есть резон. Целых полтора года беречь какую-то тряпку не только не имело смысла, но было бы очень обременительно. Что-то подсказывало мне, когда придёт мой дембель, без формы я не останусь. Но отдать форму просто так означало проявить слабость, и мы решили произвести обмен. Не помню точно, что он принёс мне взамен, скорее всего, какую-нибудь ерунду, но, тем не менее, обмен, даже символический, всё же лучше, чем ничего. Многие из наших тоже отдали свою парадную форму здешним старослужащим, как наверное когда-то, будучи 'молодыми', и сами они отдали свою.    Была дана команда на обед. Столовая находилась в том же здании, что и казарма, хотя сложно было назвать эту глинобитную лачугу зданием. Посуда была пластмассовая, как и в учебной части, кружки, правда, были металлические, эмалированные. Мне было любопытно, какой садист придумал эти кружки. От горячего чая они нагревались настолько, что обжигали губы, но верхом издевательства были кружки алюминиевые. Те просто оставляли волдыри на губах. Пища была проще, чем в Союзе, но учитывая, что последние двое суток мы сидели на сухпаях, горячее оказалось очень кстати. На первое были щи, на второе макароны 'по-флотски' с тушенкой, консервированная кабачковая икра, сладкий чай и хлеб. После обеда бездельничали. Пришёл Икрам, с ним ещё один парень, светловолосый и голубоглазый. Форма выгоревшая, почти белая. Лицо открытое и доброжелательное.    -Меня Витей зовут.    Он, улыбаясь, протянул руку и добавил: 'Я родом из Ташкента. С девятнадцатого квартала Чиланзара'¹.    - Аким - ответил я, пожимая протянутую ладонь. - Я тоже с Чиланзара, с третьего квартала. А вот Саид живет на двадцатом. Так что вы соседи.    Витя обменялся рукопожатиями с Саидом и Азамом.    Он расплылся в улыбке, обращаясь к Икраму, и добавил, кивая в мою сторону: 'Сразу видно - ташкентский. У меня раньше тоже такой чиланзарский акцент был. Его ни с чем не спутаешь'.    -Я тоже с Чиланзара, с третьего квартала... - повторил он произнесённую мной фразу, копируя меня и слегка растягивая слова, дабы обратить внимание присутствующих на особенности ташкентской манеры разговора. Все весело рассмеялись. Витя мне сразу понравился. Он производил впечатление весёлого и дружелюбного человека.    После недолгой беседы с нами, Виктор с Икрамом заговорщицки переглянулись.    - Пойдёмте... - сказал Витя всё с тем же озорным выражением лица, видимо, понятным Икраму, но слегка насторожившим меня. Он прошмыгнул в проход в глинобитном заборе. Икрам за ним. Мне, Саиду и Азаму не оставалось ничего, как отправиться следом.    Мы оказались на территории автопарка. Здесь стояли военные грузовики, ЗИЛы, КрАЗы, КамАЗы.    _______________________________________________________________________________    ¹Чиланзар - крупный жилой массив в Ташкенте       Присели в тени одного из грузовиков, прямо на пыльную землю, спинами прислонясь к колёсам. Витя достал из кармана пачку сигарет 'Донские' без фильтра. Извлек одну сигарету, вытряхнул из неё часть табака на землю, оставшуюся часть - на ладонь. Оторвал от пачки картонную крышку, скрутил её спиралью и вставил в один из концов полой сигареты, так что получился своеобразный фильтр. Затем в его руках оказалась небольшая палочка, от которой он отщипнул несколько кусочков, размял их пальцами и смешал с табаком в ладони. Он ловко набил полученной смесью сигарету с картонным фильтром, уплотнил её, вдвинув фильтр глубже.    Для тех, кто вырос в Средней Азии, всё, что проделал Виктор, было не в диковинку. На жаргоне это называлось 'забить косяк', то есть соорудить сигарету с анашой¹. Разница была лишь в том, что в Союзе для того, чтобы курнуть 'план' (ещё одно из названий анаши), пользовались папиросами 'Беломорканал'. Да и сама конопля в основном была просто сушеной травой. Мы слышали, конечно, об 'афганке' и её сильном действии, но пробовать её ни мне, ни моим товарищам Саиду и Азаму не приходилось.    -Ну, мужики, попробуйте афганского чарса...- весело глядя на нас, произнёс Витёк. И не дожидаясь нашего ответа, прикурил.    Запах от раскуриваемой конопли трудно спутать с чем-либо. Курят её совсем не так, как обычный табак. Делают серию коротких вдохов до полного наполнения лёгких, задерживают дыхание и выдыхают. Следующую затяжку делают таким же образом. Количество затяжек зависит от крепости 'травки'. Обычно делают две-три затяжки и передают 'косяк' следующему.    На гражданке мне несколько раз приходилось пробовать это зелье, но однажды после раскуривания очередного 'косяка' мне стало так плохо, что я чуть не умер. Ощущение было такое, будто бы язык раздувается, а носоглотка заполняется песком. Казалось, ещё немного и я не смогу дышать. Мне стало тогда очень страшно. Ужас от осознания того, что сейчас ты можешь умереть, буквально заполнил всё моё существо. Тебе всего девятнадцать лет, ты полон сил, планов на будущее, на дворе весна и... Вот здесь и сейчас всему этому наступит конец! В общем, испугался тогда неслабо. Что-то внутри подсказало - нужно вызвать отток крови от головы к ногам. И я побежал. Прибежал домой бледный как смерть. Сказал матери с порога, чтобы вызвала 'скорую помощь'.    Мать, увидев меня в таком состоянии, конечно, тоже испугалась. Так как телефона дома не было, спустилась этажом ниже к соседке - врачу. Соседка поднялась к нам, задала мне несколько вопросов, пощупала пульс, послушала сердце. Сделала какой-то укол, и мне полегчало. Позже, анализируя случившееся, я решил, что возможно имел место спазм сосудов в области носоглотки и результат мог бы быть весьма плачевным. После этого случая прошло более полугода, и всё это время я избегал употреблять эту отраву. Здесь же отказываться от предложенного раскуривания чарса было бы невежливо, и когда дошла очередь до меня я, стараясь внешне не выражать никакого опасения, взял 'косяк'. Сделав две не очень глубокие затяжки и ощущая на себе любопытные взгляды присутствующих, я передал сигарету следующему. Азам сделал уже три довольно крепких затяжки, и собирался было приложиться ещё, но Виктор остановил его: - Э-э-э... Дружище, ты полегче... А-то чего доброго башню снесёт. Это тебе не чуйка какая-то.       Чуйкой называли 'травку', добытую в долине реки Чу, что в Киргизии. Там дикая конопля произрастала в огромном количестве. Она не отличалась особой крепостью, но, тем не менее, ввиду своей доступности была известна по всему Союзу.    Азам внял совету более опытного, и поэтому заслуживающего доверия Виктора, и передал сигарету дальше. Второй круг я пропустил, сказал, что мне хватает. Настаивать никто не стал, за что я был всем очень признателен.    _____________________________________________________________________________    ¹Анаша - наркотическое вещество, получаемое из определённых видов конопли.          Несмотря на то, что время шло к вечеру, было ещё довольно жарко. По ходу дела мы беседовали. Виктор и Икрам рассказывали об особенностях службы в этих местах. Про некоторые обычаи и порядки, бытовавшие в войсках. Про дедовщину, про боевые действия, про нравы местного народа. Веселящее действие чарса уже ощущалось, рассказ сопровождался шутками, вызывавшими приступы смеха даже у Азама, который не понимал некоторых оборотов русского языка. Но наш смех был настолько заразительным, что смысл отступал на второй план. Мы смеялись над всякой ерундой.       - Самое главное, 'отколпачить' своё по уму, - говорил Икрам, - и не быть заложником. А-то до самого 'дембеля' чморить будут.    Многие выражения, которые использовали наши новые знакомые, были не совсем понятны и мне. Я попросил разъяснить, что значит 'отколпачить'. И что подразумевается под их трактовкой слова 'заложник'? Вряд ли общеупотребительное значение этого слова.    Слово 'чморить' было нам знакомо. Оно происходило от слова 'чмо', которое в свою очередь было аббревиатурой от выражения 'человек морально опустившийся'. В Советской Армии это было одним из самых сильных оскорблений.    Нам пояснили, что 'колпаками' являются те, кто попал в Афган после учебки, следовательно с этого дня и мы тоже. Теперь это 'почётное' звание будет закреплено за нами полгода, вплоть до следующего приказа министра обороны о новом призыве и демобилизации отслуживших. Этот период службы называется 'колпачество'.    Выкуренное мною, пусть и небольшое количество чарса, всё же делало своё дело. Саид и Азам вдруг преобразовались в моём воображении в партизан с нахлобученными 'колпаками' из овчины и красной лентой наискось. Они словно сошли с экрана кино про Великую Отечественную войну и партизанского командира Ковпака, чья фамилия тоже показалась мне созвучной новому понятию, и я 'взорвался' в очередном приступе смеха. Все подхватили, будто бы прониклись образом, возникшим в моей голове.    'Заложниками' же здесь называли стукачей, то есть тех, кто доносит офицерам на сослуживцев. В таком качестве слово 'заложник' поначалу как-то резало слух, так же как и старорежимное слово 'кадет', которым здешние солдаты между собой величали офицеров.    Наша беседа продолжалась около получаса. В общем, наше общение оказалось очень познавательным. Потом Витя сказал, что ему пора возвращаться в расположение роты, дескать: 'Служба есть служба'. Обещал, что по возможности будет навещать нас, и дал мне палочку чарса.    -Покурите потом, если будет желание.    Он поднялся, отряхнулся от пыли. Улыбнулся и, подмигнув нам, пошел в сторону расположения своей роты.    Икрам тоже встал, и, сообщив, что скоро ужин, удалился. Я попытался привстать, с первого раза не удалось.    - Не слабая травка, - подумал я. - Надо бы с ней осторожней.       Столовая примыкала задней стеной к автопарку. Мы подошли к одному из окон и заглянули внутрь. Там несколько человек из числа наших накрывали на столы. Никого из офицеров, прапорщиков и старослужащих видно не было. Обходить здание было неохота и мы 'вошли' через приоткрытое окно. Это было просто. Строение было невысоким и окно располагалось почти у земли. Мы помогли накрыть на столы, потом позвали остальных. Старослужащих на пересылке было немного, и почти со всеми мы уже были знакомы. Держась особняком, как им и полагалось по сроку службы, они расположились за отдельными небольшими столиками. Мы же уселись за длинным столом, сколоченным из досок от ящиков для боеприпасов. Ели спокойно, без спешки, времени на еду в отличие от учебки было море.    В учебной части сержантский состав давал на прием пищи очень мало времени, да ещё 'дрессировали' нас, как правильно входить в столовую и выходить из неё. Короче, таким образом, они - сержанты, пытались поддерживать свой авторитет и приучить нас к порядку.    Почему-то в армии изначально принято относиться к новобранцам как к скоту. Возможно, для условий армии это оправдано. Кому нужны мыслящие и рассуждающие солдаты? Солдат должен понять, что от него требует командир и выполнить приказ без всяких рассуждений. Но солдат как ни странно, тоже человек - существо способное не только подчиняться. Ещё он умеет чувствовать, помнить несправедливое к себе отношение, а при удобном случае, может и отомстить. Похоже, этого наши сержанты брать в расчёт не хотели, или же наивно полагали, что 'минует их чаша сия'. Однако перед самой отправкой в Афган оголтелая и неуправляемая толпа носилась по территории учебной части, 'добывая' несчастных сержантов в разных немыслимых уголках и закутках. Тем из сержантов, кто был в своё время особенно жесток и плохо спрятался, учиняли суровую расправу, припоминая все их злодеяния.       Я как и некоторые из моих сослуживцев не участвовал в этой акции, так как по природе своей считаю себя человеком незлопамятным и отходчивым. Хотя с одним сержантом из Учебной Хлебопекарни, мне, пожалуй, стоило бы объясниться. Этот тип однажды очень несправедливо обошёлся со мной. У него не было на это никакого права, так как служил он в совершенно другом подразделении, да и я ничего плохого ему не делал. Но тогда я отказался от мести.    Позже я слышал, что ему в тот раз и так досталось. Ребята туркмены из УХП¹ расквитались с ним по полной программе. Заметного удовлетворения это известие мне не доставило. Насилие всегда вызывало у меня отвращение. Условия, в которых я рос, воспитывался, взаимодействовал с окружающим миром, очень часто требовали проявления грубой силы. Мы должны были соответствовать этому обстоятельству. Но даже когда я одерживал победу в драке, наряду с чувством собственного превосходства, где-то внутри, фоном, присутствовало ощущение какой-то потери, ощущение того, что хоть ты и одержал победу над соперником, ты словно отнял у него что-то ценное и при этом утратил нечто важное сам.       Между тем, мы поужинали. На ужин была пшённая каша и рыбные консервы в масле, хлеб, опять же сладкий чай.    У меня в голове не переставая, играла органная музыка. Это было следствием выкуренного снадобья, и когда я нёс свою посуду к окошку посудомоечной, мне казалось, будто я иду к алтарю в огромном готическом храме: музыка в моей голове, высокие сводчатые стены, теряющиеся в темноте потолки, цветные полотна витражей. Это переживание завораживало, пугало и обволакивало осознанием своей ничтожности среди этого божественного величия.    Одновременно с этим, другая часть меня, вполне отдавала себе отчёт в нереальности этих видений.    -Ты сейчас всего лишь в маленькой глинобитной столовой, посреди Афганистана, - напоминала она...       И пока, всё вроде шло неплохо. Я жив, здоров, сыт, одет и обут. О том, что здесь зона боевых действий, напоминает пока лишь наличие военной техники, вооруженные солдаты и офицеры вокруг. Кстати, и те и другие одеты в одинаковую полевую форму и определить звание можно только на близком расстоянии, если, конечно, не знать друг друга в лицо.    Нам, между прочим, оружие так и не выдали, и всё указывало на то, что никто и не собирался этого делать, по крайней мере, в ближайшее время. Было немного обидно ощущать себя в роли пушечного мяса, но выбирать не приходилось.    Выйдя из столовой, я заметил, что жара уступила вечерней прохладе. Казарма и столовая находились в одном здании, расстояние между дверьми было метров десять. Мы вошли в казарму. Не снимая формы, я развалился на своей кровати. До отбоя оставалось много времени, и я просто отдыхал. Обувь снимать не стал, лёг, свесив ноги с кровати набок. День    _____________________________________________________________________________    ¹УХП - учебная хлебопекарня.       был богат на впечатления, и думать ни о чём не хотелось. Но долго расслабляться не пришлось. К нам пожаловали гости.       Это были местные солдаты. С большинством из них приходилось уже встречаться в течение дня. Икрам тоже был здесь. Их было человек десять. Этот визит не сулил нам ничего хорошего. Я знал, что они будут пытаться сломить нас морально, тем самым, показывая наше место в сложившихся обстоятельствах. Так бывает всегда, когда оказываешься на чужой территории. Хотя числом мы превосходили их, они, чувствуя нашу уязвимость, вели себя непринуждённо и нарочито пренебрежительно. Мы были тут чужаками, и здешние обитатели не могли упустить возможности показать кто в доме хозяин. Только один вопрос для меня оставался открытым: 'Как далеко в этом своём намерении они готовы пойти?'    Здесь со мной было несколько человек, хорошо знакомых по учебке, на которых в случае чего можно было бы рассчитывать. Это несколько солдат из Учебной Хлебопекарни во главе с туркменом по имени Худайули. Из моей учебной роты здесь находились Исмаилов Алишер, Азам, Саид, осетин Абаев Лёша, который отличался высоким ростом, длинными руками и увесистыми кулаками, и ещё около десятка достойных ребят. При необходимости мы вполне могли дать пришедшим ощутимый отпор. Но лично мне не очень хотелось, чтобы события развивались именно по такому сценарию.    Вставать я не спешил и ожидал того что последует дальше. Слегка приподнявшись на кровати и опершись на спинку, я окинул взглядом тех из наших ребят, от кого, если что, можно было ждать поддержки. Почти в каждом ответном взгляде прочитал едва уловимую молчаливую готовность, если возникнет необходимость, оказать нашим посетителям сопротивление. В этот момент мы уже не были каждый сам за себя. Эта ситуация неожиданным образом ещё больше сплотила нас.       Наши гости тоже не желали форсировать события. Они по-хозяйски разбрелись по всему помещению, словно стараясь взять под свой контроль как можно большую площадь. При этом они спокойно курили в помещении, бросали друг другу и в наш адрес всякие шуточки. В общем, старались ненавязчиво показать своё превосходство.    - Ну что, колпачары!..- выкрикнул какой-то 'герой' из числа вошедших. - Добро пожаловать в Афган! Как вам первый день на этом 'курорте'?!    По-видимому, сказавший это, своим вопросом и интонацией, с какой он прозвучал, хотел произвести на нас некое устрашающее впечатление. Возможно, на кого-то это подействовало. Однако ничего конкретного за этим не последовало, и почти все из нас продолжали заниматься тем же, что и до появления визитёров, но некое напряжение всё же чувствовалось.    Наконец, один из вошедших с сержантскими погонами громко, но уже не так вызывающе, произнес: 'Ну мужики... Давайте знакомиться...'.    И после короткой паузы, совсем уж буднично, с полной уверенностью в голосе, громко и спокойно произнёс: 'Строиться!'       С первых дней службы в армии я возненавидел эту команду. Она всё время напоминала о том, что я не принадлежу самому себе, что я являюсь маленькой деталью какого-то огромного механизма. Частью гигантской Машины.    -Ты должен служить МНЕ! - как бы скрежетала эта Машина.- Просто делай, что говорит тебе вышестоящее РУКОВОДСТВО, а уж Я позабочусь о том, чтоб ты ни в чём не нуждался. Выполняй приказы, и у тебя будет всё, что необходимо: еда, одежда, крыша над головой и гарантированное будущее...    И я, как большинство, подчинялся. Старался быть примерным членом общества, учиться, работать, служить добросовестно и честно. Да, эта Машина обещала многое и даже могла выполнять свои обещания. Все вокруг считали за великое благо служить этому Механизму. Ну, или почти все. Кто-то приспосабливался, искал тёплое и безопасное место в чреве бездушного Монстра. Кто-то просто плыл по течению. Кто-то свято верил в ИДЕЮ, тем более, что идея была достойная - создать общество, где не будет угнетённых и эксплуататоров, где все будут на равных, и каждый сможет сделать свой вклад в дело строительства СВЕТЛОГО БУДУЩЕГО для грядущих поколений. Да, идея была хорошая. Наверное, самая достойная из всех возможных.    Но на деле, увы, всё было не совсем так. Было создано безжалостное Чудовище, вынуждавшее всех покориться его воле. Тех же, кто решался пойти против Машины, она безжалостно пропускала через свои жернова, ломая и подчиняя себе, делая неспособным к сопротивлению, или просто пожирала, обращая все остальные части своего механизма на подавление любого противодействия.    'Здравый смысл' говорил, что с этой Машиной лучше не спорить. Разумнее принять её условия и делать то, что от тебя требуется. Так безопасней, надёжнее.       Мы подчинились и в этот раз, тем более, что все правила были соблюдены. Команду подал сержант, то есть старший по званию, и по армейским порядкам нам следовало подчиниться. Правда, с другой стороны никто из офицеров не доводил пока до нашего сведения, что именно этот сержант будет нашим непосредственным начальством. Но в этой ситуации упираться и ослушаться приказа было бы равносильно сознательному обострению и без того напряжённой обстановки.       Построились вдоль одной из стен. Сержант стоял и ждал, пока мы выровняемся. Его приятели находились позади него, с любопытством наблюдая за происходящим.    Пройдя вдоль строя, сержант рассмотрел каждого из нас, ни на ком особо не задерживая взгляд. Потом представился, сказал, что пока мы находимся на пересыльном пункте, все вопросы необходимо решать через него. Объяснил порядок пребывания и правила поведения на пересылке.    - Вопросы есть?- спросил он после.    - Автоматы когда дадут?- обратился к нему один из наших, вызвав тем самым взрыв хохота среди старослужащих.    Сержант с деланной строгостью, сам борясь с искушением рассмеяться, бросил в сторону своих дружков нарочито суровый взгляд. Те в такой же наигранной манере как бы осеклись, продолжая, однако, нагло зубоскалить, глядя на нас.    - Автоматы, значит...- словно рассуждая вслух, произнёс сержант.- А стрелять-то умеете?    - Стреляли в учебке, на полигоне.    - Стреляли - это хорошо. Но пока вы не прибудете к месту вашей постоянной службы, оружие вам не дадут. И-то, скорее всего, только после курса молодого бойца.       По строю прокатилась серия разочарованных вздохов. После чего была дана команда предоставить для осмотра личные вещи. Мы взяли вещмешки, вернулись в строй и положили каждый своё добро под ноги. Тут приблизились остальные старослужащие, якобы для произведения досмотра, хотя всем было понятно, что это откровенный шмон. Но особо переживать не стоило, им нужны были армейские значки и всякие прибамбасы, которыми любили украшать себя увольняющиеся в запас солдаты срочной службы. Так как парадную форму почти у всех уже, так или иначе, экспроприировали, а значков перед отправкой в Афган нам не выдавали, взять у нас было особо нечего. Записные книжки так же оставляли досмотрщиков равнодушными, а вот фотографии вызывали самый живой интерес. Особенно фотографии девушек. Но, полюбовавшись красотами чужих подружек, они возвращали фотографии их законным обладателям. У меня с собой не было никаких фотографий, кроме фотографии отца и моего фото в комсомольском билете. Обе эти фотографии не особо заинтересовали досмотрщиков, и этот факт, признаться, меня не сильно огорчил.       В самый разгар процесса ознакомления с содержимым наших вещмешков где-то неподалёку раздался грохот от взрыва, затем ещё один, послышалась длинная автоматная очередь. Наши посетители метнулись к выходу. Мы, было, рванули за ними, но нас запихнули обратно в барак, приказав не высовываться. Однако после того как бойцы куда-то испарились, мы всё же высыпали наружу. Солнце клонилось к закату. Отовсюду были слышны крики команд, рёв двигателей заводящихся бронемашин, где-то раздавались пулемётные и автоматные очереди, гремели взрывы. Бежали куда-то солдаты в касках и бронежилетах, вооружённые автоматами. Сориентироваться в этой ситуации было очень непросто. Что это за стрельба? Кто и в кого стреляет? Где враги, где свои?       Над нашими головами, хищно наклонив нос и рассекая винтами воздух, пронеслись несколько вертолётов Ми-24.Они летели куда-то на северо-восток. Через некоторое время с той стороны послышались взрывы. На фоне погружающихся в темноту гор, трассы очередей, вспышки пушечных выстрелов и взрывов, залпы НУРСов¹, выпущенных 'вертушками', представляли собой впечатляющее зрелище. Стрельба из крупнокалиберных пулемётов, установленных на бронетранспортёрах, была слышна ещё какое-то время. Постепенно звуки боя смолкли. Вертолёты вернулись. Снова стало тихо, словно ничего и не было. Лишь там, где прошёл бой, багровело зарево пожара.       Возвратились и солдаты, которые проводили у нас несанкционированный досмотр. В касках и бронежилетах, с автоматами - у кого в руках, у кого за спиной, с суровым выражением на лицах, они в этой ситуации выглядели гораздо старше своих лет. Когда они проходили мимо нас, мне вдруг показалось, что между нами огромная разница в возрасте. Вся показная бравада, напыщенность, все понты куда-то пропали. Исчезла внешняя шелуха, обнажив что-то настоящее, спрятанное в обычной жизни, где-то внутри; чувствовалась некая сила, решимость, подкреплённая верою в собственную правоту.       Мы спросили, что произошло? Кто-то из солдат ответил: 'Духи обстреляли аэропорт'.    Чуть позже мы узнали, что из зелёной зоны, располагавшейся неподалёку, душманы произвели несколько по аэропорту выстрелов. Я тогда не понял из чего именно, скорее всего, из миномёта или из реактивной установки. Артиллерия, поднятые по тревоге вертолёты и другая боевая техника подавили огневые точки душманов.    Произошедшее было ярким завершением первого дня в этой чужой стране. Все мы находились в состоянии адаптации к новым условиям, осмысливая своё положение и возможное развитие событий. Я старался не думать о плохом. Саид с Азамом пошли покурить и позвали меня.    Я бросил курить год назад. Пообещал однажды своему тренеру по парашютному спорту Вячеславу Романовичу Коновалову, о котором уже говорил выше. На аэродроме его часто называли просто Романыч. Он был авторитетом не только для нас - учеников его группы, но и для многих ребят, занимавшихся тогда парашютным спортом в ташкентском аэроклубе ДОСААФ. Очень признателен ему за то огромное влияние, которое он оказал на меня. Благодаря ему я понял немало важных вещей. Его стараниями, в нас, совсем ещё мальчишках, были заложены качества, пригодившиеся в дальнейшей жизни.       Так вот, за год до этих событий, на проводах в армию друзей из нашей группы, он сказал мне: 'Пообещай, что бросишь курить, по меньшей мере, на два года'. Я пообещал, не сделал ни одной затяжки, хотя порой искушение было сильным. Иной раз приснится, что куришь, проснёшься с чувством досады и злости на самого себя, мол, не сдержал слово, сломался. Потом поймешь, что это только сон, и с чувством облегчения продолжаешь спать.    Держался благодаря слову, данному Романычу, но нечто внутри постоянно искало возможности обойти запрет. И вот здесь это нечто нащупало слабое место.    _____________________________________________________________________________    ¹НУРС - неуправляемый реактивный снаряд.          -Хочется курить, покури. Мало ли, война ведь. Неизвестно, что будет завтра. А Романыч - мужик свой... Поймёт...    Знал я, конечно, что вру себе... И не Романычу это больше нужно, а мне самому. Но нашел оправдание своей слабости и попросил у ребят сигарету. Они с удивлением посмотрели на меня, но угостили сигаретой, ни о чём не спросив.    На улице уже была ночь, тёмное небо было усыпано россыпью звёзд. Воздух был прозрачен и свеж. Покурили, вернулись в барак. Спустя некоторое время провели вечернюю поверку и дали команду: 'Отбой!'. Вот таким запомнился мне первый день в Афганистане.       Новый день встретил утренней прохладой. Построились перед бараком, провели небольшую физзарядку. После стали умываться. Студеная вода из дюралевых рукомойников приятно бодрила. Воздух был настолько свежим и чистым, что его хотелось пить. Выспался хорошо, хотя спал поверхностно. Несколько раз просыпался, как бы присматриваясь, привыкая к новому месту. Небольшое чувство тревоги, конечно, имело место, но оно не было изматывающим. Напротив, это чувство давало возможность ощущать себя в тонусе, что в данных условиях было совсем нелишним. С наступлением утра все тревоги рассеялись. Однако день сулил новые события, и следовало быть готовым ко всему.    После умывания готовились к построению, на котором с нами провели небольшой инструктаж по правилам поведения на территории пересыльного пункта. Офицер сообщил, что как только за нами прилетит вертолёт, мы отправимся дальше, к месту назначения. Сказал, чтобы особо не расслаблялись, приготовили личные вещи, и после завтрака были готовы идти на аэродром.    - Возможно, вертолёты прилетят уже сегодня.       До завтрака оставалось немного времени, и каждый занимался своими делами. Кто писал письмо, часть солдат просто сидели на кроватях, ожидая завтрак.    Подготовить личные вещи к возможному отлёту можно было за пару минут. Вещей у солдата немного. В учебной части, перед отлётом, нам заменили заметно поношенную за полгода бессменного использования летнюю форму одежды на новую, зимнюю. В комплекте с ней выдавалось тёплое нижнее бельё, шапка ушанка, кирзовые сапоги и два комплекта портянок. Кроме этого, два полотенца, одно обычное, другое для ног, туалетные принадлежности, записная книжка, ручка, несколько фотографий самых близких людей. В основном это. Остальное, по желанию, но особо не пожируешь - жизнь солдата в Советской Армии подчиняется уставу. Если быть более точным - уставам, ведь их несколько: дисциплинарный, строевой, внутренней службы, гарнизонной и караульной службы, боевой. Все стороны армейского бытия строго регламентированы ими. И личное имущество солдата тоже... Ну и, конечно, размером вещмешка.       После завтрака мы, чьим пунктом назначения был Файзабад, прихватив свои пожитки, строем двинулись к лётному полю. В сопровождении прапорщика, встретившего нас вчера, мы проходили тем же маршрутом, которым шли вчера, только в обратном направлении.    Пришли на аэродром. Расположились на бетонном покрытии, кто на вещмешках, кто на корточках, кто прямо на бетоне, который к этому времени успел прогреться под солнцем. В ожидании вертолёта 'прокуковали' часа три-четыре.    После учебки, где свободного времени почти не было, такое длительное ничегонеделание и бесполезное использование времени казалось почти кощунством. Коротали время разговорами на разные темы, курили, травили анекдоты. Вертушек в этот день не было, как не было их на другой день, да и через день тоже.    Целую неделю, почти каждый день приходили на взлётку, но напрасно. Возвращались на пересылку. Безделье и неопределённость утомляли.    Мы довольно быстро привыкали к новым условиям. Через пару дней уже освоились, пообтёрлись и чувствовали себя почти как дома.    В один из этих дней произошёл занятный случай. Пришла на пересылку большая партия пополнения. Старослужащих в этот момент рядом не оказалось, возможно, были заняты на работах или ещё где. Вид у новичков был потерянный и несколько ошарашенный. Наверное, и мы в день прибытия выглядели так же. Ко мне подошёл Саид и предложил, прикинувшись местными 'старичками', устроить досмотр прибывших. Мы смекнули, что пока они не поняли что и как, можно из этой ситуации извлечь для себя определённую пользу. Момент был очень удобный, и мы решили им воспользоваться.       Эта орава ввалила к нам в барак и, не зная, что делать, тупо стали располагаться кому, где нравится, создавая тем самым массу неудобств. С этим срочно нужно было что-то делать.    Понаблюдав немного за этой неорганизованной массой, я подозвал одного, как мне показалось, имеющего среди них определённый вес. Это был невысокого роста паренёк, плотного сложения. Держась немного высокомерно, с видом бывалого служаки, я задал ему пару вопросов. Оказывается, эта группа прибыла из Туркмении, где они обучались в разведывательном учебном подразделении близ города Иолотань. Он окончил сержантскую учебку и был в звании сержанта, что меня нисколько не смутило. По его манере поведения и тому, как он отвечает на мои вопросы, я понял, что он принимает меня и моих товарищей за старших по сроку службы. Это мне и было нужно. Тоном, не терпящим возражений, я приказал им построиться и приготовить вещмешки к досмотру. Как и следовало ожидать, трюк удался. Разведчики поспешно выстроились в шеренгу по одному, положив себе под ноги предварительно раскрытые вещмешки. Ко мне присоединились мои друзья: Саид, Алишер и Азам. Я дал команду выложить всё из вещмешков, что было с готовностью выполнено. Потом мы самым бессовестным образом произвели 'несанкционированный досмотр', при этом подыгрывая друг дружке и делая вид, что уже давно 'тащим' службу в Афгане.    Забавно было наблюдать за этой картиной. Растерянные разведчики, смущаясь и запинаясь, отвечали на наши вопросы о том, кто и откуда родом, как там жизнь в Союзе. Они и не подозревали, что стали жертвой жесткого развода. Те, кого они считают 'матёрыми волками', сами пару дней как из Союза. Да ещё и повара. Нет, военные повара, конечно. Но всё же...       А мы не церемонясь, конфисковали у незадачливых вояк армейские значки: 'Классность', 'Воин-Спортсмен', 'Отличник Вооружённых Сил', 'Воин-Комсомолец', объяснив им, что, дескать, в условиях боевых действий подобные атрибуты непозволительная роскошь и вообще ни к чему. Они особо не возражали.    Мы также попутно ознакомились с оформлением записных книжек, некоторые из которых являли собой подлинный образец армейского искусства. Не обошли вниманием фотографии с 'гражданки', родных, друзей, и особенно подружек, стараясь вести себя так же, как и те, кто совсем недавно досматривал нас. Но кроме значков ничего не брали.    После этого, окончательно войдя в роль, провели небольшой устный инструктаж по правилам поведения на территории пересыльного пункта и вообще в Афганистане. Благо всё это было свежо в памяти, так как нас самих инструктировали на этот предмет совсем недавно. После этого я дал команду разойтись, но не покидать периметр пересылки.    "Трофеи", то есть значки, мы разделили между собой приблизительно поровну, и нацепили их с изнаночной стороны своих хэбэшек. Моя "гимнастёрка" с изнанки была похожа на мундир орденоносца, сплошь увешанный наградами.       Конечно, мы понимали, что очень скоро наш 'коварный план' раскроется, но это нас мало волновало. Дело было сделано, тем более, нами ни слова не было сказано о том, кто мы и какого срока службы. Просто мы воспользовались ситуацией, а они попались на нашу удочку, и попробуй теперь докажи, кто прав, а кто виноват.    Как мы и думали, на этом представление не закончилось. Надо было видеть выражение лиц наших новых соседей и братьев по оружию - разведчиков, когда вернувшиеся со службы настоящие 'хозяева' пересыльного пункта, построили их во второй раз и начали производить ещё один досмотр. Мы молча сидели на своих кроватях напротив и терпеливо ждали, к чему приведет это действо.    Развязка не заставила себя долго ждать. Наконец кто-то из старослужащих коснулся темы армейских значков. Осознавшие к тому времени, что их самым наглым образом 'нагрели', горе-разведчики, не упустили возможности сделать ответный ход, и в полном соответствии с законами жанра сдали нас с потрохами. Дескать: 'Нас уже досматривали, - вон те... И забрали все наши значки...'    Этот факт произвёл на местных обитателей заметное впечатление. Они с иронией, юмором и должным уважением оценили нашу дерзость и смекалку. К тому времени между нами уже сложились более-менее человеческие отношения. Мы же, в свою очередь, не стали особо скряжничать, щедро поделились с ними добычей, отдав им положенную львиную долю 'улова'. В конце концов, все остались довольны. Может только разведчики не очень.       Изредка к нам наведывался Витёк. Покурим, поболтаем с ним про Союз, Ташкент, про службу и каждый по своим делам, хотя дел-то особых у меня и не было. Иногда, правда, мы занимались разгрузкой и погрузкой машин, приезжающих на пересыльный пункт. Грузили в основном продукты: картошку и лук в сетчатых мешках, коробки с консервами, сахар, муку, соль. Эта работа была скорее приятным разнообразием, отвлекала от невесёлых мыслей, посещающих меня, когда я оставался наедине с собой.    Несколько раз довелось грузить боеприпасы и продовольствие в вертолёты Ми-6. Вертолёты этой модели поражали своими размерами. Внутри можно было, как говориться, играть в футбол. Вообще верилось с трудом, что эти 'монстры' умеют летать, но, несмотря на свои габариты и прозвище 'корова', эти машины очень обладают высокой мощностью и грузоподъёмностью.    На гражданке знакомые, более опытные парашютисты, рассказывали, о том как им доводилось 'ходить' на групповую акробатику с вертолёта Ми-6. Сорок человек спортсменов легко умещались на борту и поднимались на высоту более четырёх тысяч метров, чтобы потом выпрыгнуть и построить в свободном падении сложную фигуру - решётку.       Между тем, приближение зимы чувствовалось. Дни становились короче, ночи прохладнее. Все чаще небо заволакивали серые тучи. Пересылка жила своей жизнью. Приходит пополнение; день, два, и вновь прибывшие отправлялись к местам прохождения дальнейшей службы. В один из дней 'ушла' команда поваров в Пули-Хумри. Саид и несколько ребят уехали туда. Файзабад же не спешил принять нас.       Но вот наступило седьмое ноября. Праздник - шестьдесят девятая годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции. Мы позавтракали и по ставшему уже привычным маршруту отправились на аэродром.    Погода стояла ясная. Как ни странно, прилетели вертолёты и забрали нас партиями человек по восемь-десять, исходя из количества спасательных парашютов на борту. Поднявшись на борт винтокрылой машины, я скинул с плеч вещмешок. Привычными движениями просунув руки в плечевые обхваты подвесной системы я перекинул ранец через голову за спину и надел парашют. Вместе с лётчиками помог остальным ребятам облачиться в парашютное снаряжение.    Один из лётчиков поинтересовался, откуда у меня навыки обращения с парашютом. Я сказал что занимался парашютным спортом. Мне было приятно вновь ощущать знакомую тяжесть за спиной.       До армии несколько раз мне доводилось прыгать и с вертолёта Ми-8.    Прыжки с вертолёта отличались некоторыми особенностями. Отделяться от вертолёта нужно было не так, как от привычного для нас самолёта Ан-2, в просторечье 'кукурузника'. Дверь у Ан -2 находится в хвостовой части фюзеляжа. С десантными парашютами выпрыгивают, как правило, сильно толкаясь от порога, лицом в сторону хвостовой части, стараясь при этом плотно сгруппироваться после отделения. Спортсмены с ручным раскрытием парашютов выпрыгивают лицом в сторону кабины, раскинув ноги и руки, в свободном падении плавно переходя из вертикального положения в горизонтальное. С вертолётом дело обстояло иначе. Десантирование происходило обычно на скорости около ста сорока километров в час. Поток воздуха идет не столько спереди как у самолёта, сколько сверху, от лопастей. Помимо всего прочего, вертолёты, с которых мы прыгали, были снабжены пилонами. На них при необходимости крепились пусковые установки для стрельбы неуправляемыми реактивными снарядами. Дверь у вертолёта находится в левой передней части, сразу за кабиной. Самый надежный и безопасный способ десантирования - это аккуратно сгруппировавшись, вынырнуть перпендикулярно борту, головой слегка вниз, а уже потом распластаться в свободном падении.       На моей памяти был случай, когда одна из парашютисток нашего аэроклуба отделилась от Ми-8 так, как спортсмены обычно выпрыгивают из Ан-2. Она уперла правую ногу в передний нижний угол дверного проёма, держась рукой за правую боковую сторону, протиснулась в проём, левой рукой запустила секундомер, закреплённый на запасном парашюте и, оттолкнувшись от борта вертолета, выпрыгнула лицом в сторону кабины, широко раскинув руки и ноги. Никто из парашютистов, находящихся рядом и понять ничего не успел. Поскольку горизонтальная скорость вертолёта была довольно высокая, в следующее мгновенье она ударилась задней частью головы об упомянутый выше пилон, потеряла сознание и расслабленно, словно тряпичная кукла понеслась навстречу матушке Земле.    Неизвестно, чем всё это могло закончиться (или скорее, наоборот - очень даже известно), не окажись у нашей 'героини' на голове крепкой и надёжной каски, а на парашюте не менее крепкого и надёжного страхующего прибора ППК-У. На высоте примерно семьсот метров этот прибор ввёл в действие систему раскрытия. Очень удачным оказалось и то обстоятельство, что на запасном парашюте страхующий прибор отсутствовал, так как к счастью, она была уже довольно опытной спортсменкой. Иначе раскрывшаяся 'запаска' с большой долей вероятности могла бы спутаться с основным парашютом, что привело бы к трагичному финалу. Короче, всё обошлось. Девушка в бессознательном состоянии опустилась на землю - ни переломов, ни даже серьёзных ушибов. В общем, повезло.       Между тем, с нами провели небольшой инструктаж по правилам пользования парашютами. Большинство ребят были в явном замешательстве, вызванном таким поворотом событий. Многие по нескольку раз примеривались рукой к кольцу парашюта. У меня тоже были вопросы. К примеру, если вдруг придётся покидать вертолёт над вражеской территорией, то стоит ли вообще дёргать кольцо, если у нас даже оружия нет. Мы уже были наслышаны о суровых нравах местных борцов с правящим режимом и советским военным присутствием, и поэтому нам не оставалось ничего другого, как надеяться на благополучное прибытие в Файзабад.       На дверце в кабину пилотов висела забавная картинка. Как мне показалось, это была страница из журнала 'Здоровье'. На ней был изображен мужчина с завязанными глазами, идущий по дымящейся сигарете. Он занёс ногу для следующего шага над истлевшей частью. Не трудно было догадаться, что с ним должно произойти потом. По видимому эта картинка была частью антитабачной агитации. Надпись 'Опасный путь' под изображением показалась мне в данных обстоятельствах очень символичной.    Полёт занял примерно около получаса. Высота была приличная, думаю, не меньше трёх тысяч метров. Внизу, везде, куда доставал взгляд, серо-бурый горный ландшафт. Могучие хребты и отроги, напоминающие своими очертаниями исполинских древних рептилий. Некоторые вершины уже были покрыты снегом, и сверкая в лучах солнца, ослепляли своей белизной. Глубокие ущелья и расселины, в которые редко попадал солнечный свет, причудливыми зигзагами разрезали это, казавшееся диким и безлюдным, пространство. Крутые скалистые участки соседствовали с более пологими глинистыми образованиями. Растительности почти не было видно. Деревья к этому времени уже сбросили листву. Изредка встречались небольшие рощицы и отдельно стоящие деревья арчи - местной разновидности можжевельника. Сверху хорошо просматривались русла горных рек, в большинстве своём пересохшие, и паутинки троп и тропинок, говорящих о том, что жизнь здесь всё-таки существует. Подтверждением этому служили и редкие поселения, встречающиеся по пути. Коробочки домов, выстроенных из глины, дворики, огороженные глиняными заборами, квадратики огородов и делянок, дававших жителям этих мест возможность не умереть голодной смертью. Очень не хотелось бы оказаться там - внизу в случае какой-нибудь нештатной ситуации.       Глава 3. Файзабад.    Полёт закончился благополучно. Вертолёты приземлились на взлетно-посадочной полосе, с одной стороны которой располагался высокий горный массив, а с другой протекала довольно многоводная для этих мест река. Когда мы покинули борт вертолёта, то встретились с группой солдат, по всей видимости, увольняющихся в запас. Они как-то странно смотрели на нас. В их взглядах читалась некая смесь торжества и грусти. Отслужив свой срок, они возвращались домой. Их мысли и сердца уже были устремлены к мирной жизни, в которой не будет больше ни тревог, ни обстрелов, ни долгих бессонных ночей. Но это всё надолго останется в их памяти.    Кто-то из них крикнул нам сквозь шум винтов.    - Удачи вам пацаны! Берегите себя!    Мы растеряно помахали им вслед. Забрав 'дембелей', вертолёты поднялись в воздух, и полетели за следующей партией пополнения.    Нас строем повели в расположение полка. Перейдя через реку по широкому мосту, мы вошли на территорию части. Здесь всё говорило о том, что полк находится в зоне самых, что ни на есть, настоящих боевых действий. Периметр был огорожен колючей проволокой, за которой, как нам сказали, было минное поле. Ещё одно проволочное ограждение, затем шли траншеи с огневыми позициями для стрелков, блиндажами, и капонирами для бронетехники. Обилие вооруженных людей и военной техники давали вполне ясное представление о жизни и службе в здешних условиях. На лицах встречаемых нами солдат и офицеров отпечатывалось выражение некой суровости. Во всём чувствовалось скрытое напряжение.    Мы пересекли почти весь полк. Подошли к рядам больших армейских палаток. Нас построили, провели перекличку и завели в одну из палаток. Внутри оказалось на удивление уютно. Оборудована она была капитально, для длительного проживания. Полы были выстланы досками от ящиков с боеприпасами, такой же доской были отделаны стены на высоту больше метра. Сделано всё было довольно аккуратно, по уму. Палатка была рассчитана примерно на сорок солдат. Два ряда двухъярусных кроватей разделял проход, около метра шириной. В проходе стояли две стойки, служившие опорой всей палатке, по обоим концам, недалеко от выходов, располагалось по печке буржуйке, трубы от которых выходили сквозь крышу наружу через специальное отверстие. Освещение производилось с помощью нескольких электролампочек. Выходы из палатки были снабжены небольшими тамбурами.    Мы расположились в соответствие со своими предпочтениями и утвердившимся к тому времени 'статусом'. Традиционно в армии нижний ярус считается предпочтительней. Удобно тем, что можно и просто посидеть, поставив ноги на пол. Не приходится каждый раз карабкаться наверх, и когда соскакиваешь с кровати, не опасаешься того, что по неосторожности заденешь соседа снизу. Я занял нижнюю койку, недалеко от 'заднего' входа. Туалетные принадлежности и прочую мелочёвку можно было положить в прикроватные тумбочки, стоявшие в каждом кубрике. Через некоторое время нам дали команду идти на обед. Мы построились в колонну по два и направились в столовую.    Солдатская столовая произвела на меня гнетущее впечатление. С чем это было связано, трудно сказать. Может быть, виной тому были пропорции помещения, грубые столы и скамейки, а также почти полное отсутствие естественного освещения. Заляпанный сотнями солдатских сапог бетонированный пол. Обилие незнакомых лиц, десятки глаз. Одни равнодушные, другие презрительно-высокомерные, любопытные. Гомон, суета, усмешки и шуточки в наш адрес типа: 'Вешайтесь, 'колпаки'!' Скорее всего, давило всё вместе взятое. Сложно было сориентироваться среди всего этого. Полк жил своей жизнью. А мы были просто очередной порцией 'пушечного мяса'.    Те, кто находился в полку давно, успели ознакомиться со здешней средой и узнать друг друга поближе. Среди них уже сложились свои взаимоотношения, своя иерархия. Каждому же из нас ещё предстояло найти и занять своё место в этом 'организме', предстояло стать частью этого утвердившегося порядка. И, разумеется, все лучшие места здесь были заняты. Никто не ждал нас с распростёртыми объятиями. Было понятно, что за всё придётся побороться. В таких условиях оказаться на самом дне проще простого, а вот выбраться выбраться оттуда будет уже гораздо сложнее. Вывод один: нужно несмотря ни на что оставаться собой, не терять самоуважение и человеческое достоинство.    Пообедали. Горный воздух усиливал аппетит, и весьма посредственная пища казалась от этого довольно вкусной. Консервы, как я понял, составляли внушительную часть здешнего рациона. После обеда мы немного отдохнули. Затем нас - вновь прибывших, собрали на полковом плацу, где познакомили с офицерами штаба полка и поделили на учебные роты и взводы. Я оказался во втором взводе третьей учебной роты. В этой роте были собраны в основном солдаты тылового обеспечения; пожарные, хлебопёки, повара и прочая не боевая 'братия'.    Командиром нашей учебной роты назначили старшего прапорщика из сапёрной роты. Большой такой дядька с громоподобным голосом и пышными усами на добродушном лице. Несмотря на внушительную наружность, было в нём что-то располагающее. Командиром моего взвода поставили полную противоположность предыдущему персонажу - прапорщика из ремонтной роты, росточком метра полтора. Мне он напомнил гнома. Бушлат доставал ему почти до колен. Походка шаркающая. Ноги не выпрямляются до конца, и по этой причине штаны в области колен аж вытянулись вперёд пузырями. Это усиливало эффект полусогнутых ног. По скрипучему, крикливому голосу и поведению сразу понятно - вредный мужичок. Большой цигейковый воротник бушлата, распластавшийся на плечах, и кепка с козырьком добавляли ему своеобразного 'сказочного' колорита. Да и фамилия подходящая - Лесовик. В общем, чистый тролль. К нам он обращался по-разному, но мне запомнилось его выражение: 'Ну что, плодово-ягодные!'. Я однажды поинтересовался у него: 'Почему плодово-ягодные-то'? Он, в свойственной ему крикливой манере пояснил, что большая часть призывников, как он выразился- 'жертвы пьяного зачатия'. Особенно отметил при этом выходцев из солнечной Молдавии. Похоже, что для прапорщика это была больная тема.    После построения нас строем привели к расположению роты, ещё раз провели перекличку и инструктаж по правилам поведения на территории части. Установили порядок дежурства по палатке. В обязанности дневальных помимо несения караула под грибком, входило обеспечение чистоты внутри и снаружи палатки, плюс поддержание огня в печках. Объяснили, что целый месяц мы будем проходить курс молодого бойца - КМБ, после чего нас распределят по подразделениям, где нам и придётся 'тащить' дальнейшую службу.    Назначили нам заместителем командира взвода, одного дембеля, сержанта миномётчика из третьего батальона расположенного в Кишиме, что по дороге в Кундуз, километрах в ста отсюда.    Это был невысокого роста, коренастый парень. Одет он был в выцветшую полевую форму экспериментального образца. Её так и называли 'эксперименталка', а в Союзе - 'афганка'. Ушитая по фигуре форма была ему почти в обтяжку, что в то время считалось своеобразным шиком, общепринятой нормой среди солдат второго года службы. Его голову украшала кепка всё того же нового образца, все рёбра, изгибы которой были дополнительно прошиты рукой воина-умельца. Она представляла собой настоящее произведение самодеятельной солдатской 'моды', и выглядела, на мой взгляд, скорее забавно, нежели стильно. Но о вкусах, как говорится, не спорят. Поживёшь тут в горах пару лет, повоюешь, неизвестно какие тебе привьются понятия и вкусы.    Кудрявый чуб, цвета сухой соломы, выбивался из-под козырька сержанта. Летний загар ещё не сошёл и был заметен на руках и лице. Серо-зелёные глаза, казалось, тоже выгорели под жарким южным солнцем и выражали огромную усталость. Чувствовалось, что всё уже надоело ему здесь, в этом Афгане. Но было в нём что-то внушающее доверие, в его манере держаться, во взгляде. Он разительно отличался от сержантов, которых мы привыкли видеть в учебной части. Те вечно орущие и занятые поддержанием своего статуса младших командиров. В своём неустанном стремлении угодить уставу и вышестоящему начальству, они совершенно забыли, что есть обычная, человеческая речь и отношения. Да и не могло быть в учебной части Советской Армии человеческих отношений у командира с подчиненным. Это роскошь, позволить себе которую может человек, обладающий реальным достоинством; человек, не нуждающийся в постоянном подтверждении своего авторитета, а просто имеющий его. Именно этого, так не хватало сержантам из ВШП, и с избытком присутствовало у нашего нового замка¹. Он знал себе цену, это чувствовалось по тому, как он держится, как обращается с другими солдатами и офицерами, и как они обращаются к нему. Однако он не кичился этим, и с нами - зелёными, необстрелянными салагами, общался запросто, почти как с равными. Мы же, несмотря на его, более чем благожелательное к нам отношение, конечно, ощущали его огромное превосходство, и ни разу за весь курс молодого бойца никто не посмел подвергнуть сомнению его авторитет. Мы многое узнали у него: о здешних порядках, о взаимоотношениях, о войне... Отвечал он всегда просто и ясно, без бравады и выпендрежа. Часто шутил, иногда и мы позволяли себе незлобные шутки в его адрес. Он относился к ним спокойно, с юмором. Но, конечно, такие отношения у нас установились не сразу. Звали его Толик. Он объяснил нам, что мы для него своеобразный дембельский аккорд.    - Вот пройдете курс молодого бойца, раскидают вас по разным подразделениям, по точкам. Кто здесь в полку останется. Кого в Бахарак, кого в Кишим... А я домой, в Союз. Хватит уже с меня этого Афгана...    И когда он говорил о доме, его глаза мечтательно озарялись, задорными искорками. Такой свет в глазах бывает у людей находящихся на расстоянии вытянутой руки от исполнения заветной мечты.    Как уже отмечалось выше, день нашего прибытия в Файзабад, совпал с годовщиной Октябрьской Революции. На плацу перед ужином по этому поводу прошло торжественное построение. С речью выступили члены командования полка, говорили долго и скучно, как всегда бывало на добровольно-принудительных мероприятиях того времени. Потом всем полком спели полковую песню. Так как слов мы ещё не знали, а молчать, когда все вокруг так старательно поют было как-то неудобно, просто мычали что-то, стараясь попасть в такт с остальными. Затем все дружно отправились в столовую. На праздничный ужин.    __________________________________________________________________________    ¹Замок - сокращение от заместитель командира.       После ужина - вечерняя прогулка. Несмотря на такое романтическое название, это мероприятие в вооружённых силах существенно отличается от такового в обычной, гражданской жизни. Когда я впервые услышал о вечерней прогулке в армии, то подумал, что мол выходят солдаты из казармы на свежий воздух, погуляют немного по части, кто хочет, посидит на лавочке покурит, поговорит о том, о сём с товарищами по службе. Ну, думаю здорово! Перед отбоем немного расслабиться, отдохнуть от постоянного напряга. Хоть кто-то умный, думаю, догадался дать солдату возможность по-человечески распорядиться своим досугом. Если бы ещё и девушки были, то вообще красота. 'Ага! Щас, размечтался...'    Меня ждало великое разочарование. Вечерняя прогулка оказалась ни чем иным, как хождением по части строем под управлением сержанта, с песней или же без, в зависимости от ситуации. Длилась она, слава Богу, недолго, минут пятнадцать-двадцать. После чего следовала вечерняя поверка, подготовка к следующему дню и, наконец, долгожданная команда: 'Отбой!' - самая любимая мною команда. Ведь все знают -'солдат спит - а служба идёт!'    Во время вечерней прогулки мы разучивали полковую песню. Горная ночь уже вступила в свои права. Было довольно свежо, изо рта шёл пар. Из труб от печей, обогревающих палатки, валил сизый дым, придавая воздуху приятный, пахнущий человеческим жильём, кисловатый запах горящего угля. Глубокое небо, щедро украшенное мерцающими звёздами, величавым куполом накрывало расположение полка. Горы вокруг создавали впечатление, будто бы гарнизон находится в огромной чаше. В полку соблюдалась светомаскировка, но темнота не была абсолютной, звезды светили ярко и давали небольшое количество света.    По окончании прогулки мы вернулись в палатку, предварительно почистив сапоги. После прохладной улицы сгрудились у растопленных, пышущих жаром печурок, грея озябшие руки и ноги. Тепло печей согревало и успокаивало, уносило куда-то далеко-далеко, туда, где всегда тихо и спокойно, где всё своё родное. На задумчивых лицах, в глазах солдат смотрящих в никуда, играли блики пламени. Каждый думал о своём, и все об одном и том же. Первый день в Файзабаде близился к концу.    Внезапно снаружи, что-то просвистело и глухо ухнуло, затем ещё и ещё раз. Внутри всё напряглось. Мы переглянулись, чувствуя неладное. Мгновение тишины, и ночь наполнилась невообразимым шумом. Треск очередей, крики команд, топот солдатских сапог, рёв двигателей, залпы орудийных выстрелов. Мы выбежали из палатки, посмотреть на происходящее. Здесь творилось невероятное, фантастическое действо.    Трассы очередей из крупнокалиберных пулемётов и скорострельных пушек, установленных на бронетехнике, раскроили небо на куски, Извиваясь причудливыми огненными гирляндами и закручиваясь в спирали, они устремлялись в непроглядную враждебную темноту, будто бы соревнуясь между собой за право поразить неприятеля. Выстрелы из орудий и танков озаряли ночь короткими яркими вспышками. Грохот их стрельбы сотрясал всё вокруг - и землю, и горы, и воздух. Там, куда они били, цветками из пламени вспыхивали взрывы, громоподобный звук от которых гулким эхом прокатывался по всей долине. Шум стоял такой, что закладывало уши. Солдаты бежали к своим позициям, на ходу застёгивая бронежилеты и надевая каски. Небо из глубокого и таинственного, темно-синего в россыпях звёзд купола, стало плоским как лужа с мутной, кроваво-бурой жижей. Всюду дым и едкий запах гари.    Наш сержант-миномётчик, криками приказывал нам вернуться в палатку. Хотя в этих условиях палатка представлялась сомнительным укрытием, все подчинились. Любопытство, однако взяло верх, и, пробежав по проходу между койками, я и ещё несколько человек выбежали через другой выход, чтобы продолжить созерцать происходящее.    Недалеко, метрах в двухстах от нашего расположения, находились позиции реактивных установок 'Град', - современной модификации знаменитой 'Катюши'. Той самой, что наводила ужас на фашистов во время Великой Отечественной войны.    Они споро вступили в дело. Реактивные снаряды, один за другим, выталкиваемые мощной, упругой струёй огня из своих ячеек, горящими стрелами устремлялись к невидимой цели неся разрушение и смерть. Звук был такой оглушающий, что казалось, будто тугое небесное полотно снова и снова рвут на лоскуты. Стремительно пересекая небо, снаряды вонзались в расположенный где-то за Кокчей горный хребет. Они вспыхивали беспорядочной чередой разрывов, разлетаясь на множество безжалостных осколков, распахивая склоны, откалывая куски скальной породы, высекая искры из древних камней. Участь тех, кому предназначалось всё это смертоносное послание, была незавидной.    Вскоре накал артиллерийского огня начал ослабевать. Через некоторое время, звуки залпов и стрельбы, прекратились. Ответный удар продолжался минут десять.    Мы вернулись в палатку. Все были под большим впечатлением от пережитого. Снова облепили печки, наперебой обсуждая недавнее происшествие. Позже узнали от нашего 'замка', что душманы обстреляли аэропорт, чем и был вызван столь яростный ответный огонь. Я вспомнил обстрел аэропорта в Кундузе, в день нашего прибытия в Афганистан, и подумал: 'Не успеешь попасть на новое место, и вот тебе на - сюрприз от 'духов' тут как тут. Мне подумалось, что это становится нехорошей традицией'.    После отбоя ещё некоторое время не спалось. В мыслях вспыхивали фрагменты увиденного. Размышляя об этом, я обдумывал сложившуюся ситуацию. Что всё это может сулить мне и ребятам, находящимся рядом? Сколько подобных событий готовит нам будущее? Казалось поразительным, что вся эта огневая мощь, эти машины, орудия, адские инструменты, были задуманы и изготовлены с одной целью - уничтожать людей. Понятно, что оружие направлено против врагов, но ведь и мы являемся для кого-то врагами.    - Ну да ладно,-успокаивал я себя.- 'На войне, как на войне'.    В моём засыпающем мозгу, роились мысли. Конструкторские бюро, где серьёзные люди, в чистой одежде, с умным видом прямо сейчас разрабатывают новые хитрые приспособления для уничтожения себе подобных. Покуривая в перерывах, шутя, попивая кофе, беседуя о политике, культуре, о домашних делах. Для них это обычная работа, - возможность повышать свой профессионализм, сделать карьеру. Всё просто и буднично. После трудового дня они возвращаются домой, к своим семьям, детям. Задумываются ли они над тем, что где-то по другую сторону железного занавеса, также на всю катушку, раскручен маховик создания всё более изощренных орудий убийства? Конечно... Они всегда помнят об этом, не забывают ни на минуту. Это заставляет их работать ещё усерднее. Борьба систем, идеологий не прекращается. Все отстаивают свою правду, своё 'единственно верное' мировоззрение. И самым действенным средством преодоления разногласий, становится старый, добрый силовой метод. Так было всегда, и в наше 'цивилизованное' время ничего не меняется.    Принципы: 'Добро должно быть с кулаками' и 'Если хочешь мира - готовься к войне', легко трансформируются в извечное: 'Кто сильнее, тот и прав!' Каждый отстаивает свои ценности, свои представления о добре и зле. И те, и другие ратуют за лучшее будущее для грядущих поколений. Воспитывают детей, стараясь привить уважение и любовь к окружающим людям, к прекрасному. Радуются их успехам, первому слову, первому шагу. Переживают вместе неудачи. И те, и другие читают детям сказки. Правильные сказки, о добрых принцах, отважных героях, мудрых волшебниках, где добро всегда побеждает зло.    Да... Добро должно быть сильным. Кулаки должны быть крепкими. Все защищают добро. Все хотят обладать силой. Производство оружия не прекращается. На планете накоплены огромные запасы самого разного оружия, от штык-ножей до ядерных боеголовок, применение даже одной из которых способно уничтожить целые города, и навсегда изменить ход мировой истории. Но этого мало, ведь враг не дремлет...    Целуя малыша перед сном, желая ему спокойной ночи, не принято думать о том, что, вероятно, где-то с конвейера уже сошёл автомат, который может убить твоё чадо; что уже изготовлены близнецы-патроны; миллионы патронов, увенчанных стальными пулями, расфасованы аккуратными равными пачками и закатаны в металлические короба-цинки. Лежат в темноте, терпеливо ожидая своей очереди попасть в обойму, а затем, получив бойком по капсюлю, вырваться из тесного тоннеля ствола и устремиться к выбранной стрелком цели, чтобы забрать чью-то, данную лишь однажды жизнь.    Ночь прошла спокойно. Моя кровать находилась недалеко от одной из печей. Было довольно тепло. Огненные лучики, пробиваясь сквозь узкие щели возле печной дверцы, весело плясали на стенах палатки и кроватях, умиротворяя и создавая ощущение покоя и уюта.    Наступило утро. Мы поднялись, оставили в палатке дневальных, а сами вместе со всем полком вышли на физзарядку. Совершили пробежку вдоль границы гарнизона. Один круг был равен полутора-двум километрам. Мы пробежали пару кругов, затем проделали комплекс утренней гимнастики. После - умывание, утренний развод и завтрак. Потом мы работали на складах и обедали в столовой. Далее опять работы на складах и вечернее полковое построение, ужин, подготовка к отбою и, наконец, отбой. Вот примерно по такой схеме проходили все дни курса молодого бойца. Раз в неделю водили в полковую баню. Никакой специальной боевой подготовки с нами не проводилось, типа, ни к чему она, всяким солдатам-тыловикам. Не знаю, как там было у остальных. Правда, в один из первых дней, провели с нами экскурсию по территории полка, подробно объяснив, что, где, и как. Прошли с нами по периметру полка, вдоль минного поля, особо указав на нецелесообразность прогулок в этой части гарнизона. Показали Штаб Полка, пост номер один - Полковое Знамя, клуб, сгоревший во время одного из обстрелов и восстановленный заново, а также другие достопримечательности.    Примерно через неделю пребывания в полку, нам устроили демонстрацию разных видов вооружения и его боевого применения на полковом стрельбище. Здесь нам показали возможности автоматов АК - 74, АКМ, пулемёта ПК, крупнокалиберных пулемётов ДШК и 'Утёс', снайперской винтовки Драгунова - СВД, ручного гранатомёта РПГ-7, автоматического гранатомёта АГС-17 'Пламя', ручного пехотного огнемёта 'Шмель', одноразового применения. Продемонстрировали, как ведётся огонь из 120мм и 82мм миномётов, а также из кассетного миномета "Василёк", из БМП-1 и БМП-2, из пулемёта КПВТ, которым вооружены бронетранспортёры БТР-70 и БТР- 80. Своей огневой мощью похвастались артиллеристы и танкисты. Даже дали залп из 'Града', по находящемуся километрах в десяти горному массиву, после чего там осталось выгоревшее чёрное пятно, площадью в несколько сотен квадратных метров. На мероприятии присутствовало всё прибывшее пополнение. Офицеры управления находились на наблюдательном пункте, возвышавшемся позади нас. Один из них с помощью громкоговорителя выступал в роли ведущего. Вся демонстрация сопровождалась комментариями, объяснениями и описанием характеристик представленных образцов вооружения.    Ну, в общем, постарались, конечно. Меня почему-то очень впечатлил РПО - ручной пехотный огнемёт, по виду похожий на чертёжный тубус. Разрыв его заряда напомнил небольшой ядерный грибок. Мне показалось, что его поражающая способность ничуть не меньше, чем у гаубицы или танка, только дальность намного меньше. Но всё равно иметь при себе 'мини гаубицу', пусть и разового действия, находясь где-нибудь в горах, было бы неплохо. Правда, весит этот 'Шмель' одиннадцать кэгэ, а это немало, ведь если выходишь надолго, кроме него нужно тащить автомат с боекомплектом, ручные гранаты, каску и бронежилет, воду и еду. Короче, набегает много. Забегая вперёд, скажу, видел сам, что огнемётчики, помимо всего прочего, таскают и по две такие 'трубы'.    Приближение зимы ощущалось с каждым днём сильнее. Солнце появлялось редко, а небо всё плотнее заволакивали свинцовые тучи. Горные хребты вокруг покрылись снегом. Днём мы работали на разных складах: то на продуктовом, то на вещевом, то на артиллеристском. Везде, где только была возможность, мы старались чем-нибудь разжиться. На продскладе, какие-нибудь консервы рыбные, тушенку, сгущёнку или овощную икру. Еда в армии вещь ценная. При активной же физической работе на свежем воздухе, любое дополнение к скромному солдатскому пайку было всегда кстати. Тем более, что удавалось такое не каждый день, да и брали не слишком много - чтобы не засветиться. По одной, две банки.    На вещевом складе можно было прибрать к рукам пару новых фланелевых портянок или скажем вафельное полотенце. Однажды один из моих друзей стащил пару комплектов, теплого зимнего белья, один из которых великодушно подарил мне. Казалось бы, чем можно поживиться на артскладах? Но и оттуда мы умудрялись притащить какую-нибудь ерунду, в виде мешочка с орудийным порохом. Этот порох представлял собой светло коричневые гранулы-цилиндрики, примерно полтора сантиметра длиной и около половины сантиметра в диаметре. Скучными вечерами мы подбрасывали его небольшими пригоршнями в печку, в ответ на это пламя вспыхивало ярче, а печная труба отвечала радостным гудением. Однажды правда мы учудили.    Сидим, значит, в курилке сапёрной роты, курим, беседуем о всякой всячине. Курилка была сделана на совесть. Она была шестигранной формы, метров около двух в диаметре. Стены из камня выложенные на высоту примерно метр с небольшим. Скамеечки вдоль стен. Крышей беседки служил парашют от осветительной мины натянутый на каркас из бруса. Снаружи вся конструкция была накрыта маскировочной сетью.    Окурки мы бросали в пол-литровую консервную банку из-под кабачковой икры, стоящую на земле в центре курилки. В карманах почти у каждого был орудийный порох. Взяли, насыпали его в эту банку до самого верха, и подожгли. Сами же расселись вокруг на спинках скамеек. Попыхиваем сигаретками. Наблюдаем.    Поначалу порох горел как-то вяло. Несколько горящих гранул лениво вылетели из банки, но уже буквально через пару-тройку секунд столб ревущего огня из банки вырос метров до четырёх в высоту. Ощущение было такое, что пламя вырывается из перевёрнутого сопла ракеты. На нас пыхнуло жаром, да так, что мы просто вылетели из курилки, перескочив через каменные стенки. Крышу прожгло, горящие лохмотья парашюта и масксети колыхались по периметру. Мы кинулись тушить огонь, схватив вёдра из пожарного щита. Воду черпали из находящейся неподалёку бочки с водой. Потушили, конечно, но понимали, что возмездие за содеянное неизбежно. И оно не заставило себя долго ждать.    Командир нашей учебной роты не оценил нашего самоотверженного поведения при тушении пожара. Его почему-то больше занимал вопрос: 'Что?'- или точнее,- 'Кто?' стал причиной данного происшествия. Предложенная нами версия случившегося, суть которой сводилась к тому, что причина возгорания нам неизвестна, мол: 'Увидели, что курилка горит, и начали тушить...', не внушила ему доверия. Мы были сопровождены на полковой стадион, где длительный бег по кругу, по мнению товарища прапорщика, должен был благоприятным образом повлиять на нашу память.    Мне, конечно, было жаль моих спутников. И хотя я был инициатором данного 'научного эксперимента', брать всю вину на себя я не торопился, поскольку практически все присутствующие проявляли к его результатам самый живой интерес и, так или иначе, внесли в него свою посильную лепту. Бег в горных условиях занятие изнурительное, особенно если на ногах вместо спортивной обуви кирзачи, но все бежали молча как партизаны -память не прояснялась. Минут через двадцать, терпение товарища прапорщика закончилось, или он по доброте душевной посчитал, что мы в достаточной степени искупили свою вину. Короче, он ещё раз слегка пожурил нас и отправил в расположение роты. Мы облегчённо выдохнули. Могло быть и хуже. Намного хуже. Просто хороший попался дядька. Человечный.    Как-то раз, когда мы работали на продовольственном складе, грузили продукты в грузовую машину, к нам подошёл незнакомый прапорщик. Видно было по всему - 'тёртый калач'. Внешне он напоминал бравого гусара. Тёмные, выбивающиеся кудрявым чубом из-под форменной кепки, волосы, густые усы, и проницательные глаза, на загорелом лице. Взгляд открытый, голос сильный. Бушлат с широким дымчатым воротником нараспашку, под хэбэшкой десантный тельник. Одежда и обувь сидели на нём ладно, и вообще ощущалась в нём большая внутренняя сила, уверенность в себе.    Ему стало известно что мы повара, после учебки. Он в свою очередь назвался командиром взвода снабжения из Кишима. Сказал что ему нужны будут два повара, один в офицерскую столовую, другой в солдатскую. Спросил мою фамилию и у Лёши Абаева, а когда узнал что Лёша осетин, сообщил, что любит работать с кавказцами. Судя по всему, здесь на продовольственном складе, он получал провиант, для третьего батальона. Мы как раз занимались погрузкой продуктов, которые должны были отвезти в аэропорт, там перегрузить в вертолёты и по воздуху переправить в Кишим. Всё это означало, что мы с Лёшей с большой долей вероятности можем по окончании КМБ продолжить свою службу в этом самом Кишиме. Но, это ещё, как говорится: 'Бабка надвое сказала'.    Во время нашего карантина, контактов, а тем более стычек с теми, кто давно уже проходил службу в Файзабаде, почти не было, мы всё время были задействованы на работах. По вечерам в расположении роты, мы коротали свободное время за игрой в дурака, курили, расспрашивали нашего заместителя командира взвода, Толика, про Кишим. Он рассказывал охотно. Говорил, что живут там не в палатках, как здесь, а в землянках. По его рассказам, горы подходили почти к самым границам гарнизона.    - Выйдешь из землянки ночью, можно по духовским сигнальщикам из автомата пострелять. Они друг дружке какие-то сигналы фонариками передают, ну и когда на посту стоишь тоже поводов много есть пострелять... Если что подозрительное увидишь, или померещится, или звук какой... Выстрелишь пару раз, пошумишь, и сон как рукой снимет. Главное, когда ничего серьёзного нет, длинной очередью не стрелять. Длинная очередь - это сигнал тревоги. Весь батальон на ноги поднимается.    Рассказывал сержант, что духи беспокоят не часто, обстреливают расположение батальона из минометов и реактивных установок БМ-13, типа нашей 'Катюши', только, естественно, производят не такие массированные обстрелы, как в кинохрониках о Второй Мировой войне. Снаряды и пусковые установки перевозят на ослах, установят на обратном скате горы и выпускают ракеты по одной. А бывает, что на часовой механизм поставят, а сами спрячутся подальше, чтобы их ответным огнём нашей артиллерии не накрыло.    -Хитрые они, гады, - говорил Толик. - Ещё есть у них дурная привычка - по нашим праздникам подлянку подкинуть.       Глава 4.Файзабадская 'губа'¹.    Как-то вечером, после отбоя, лежу на своей кровати, пытаюсь заснуть. Гляжу, с верхнего яруса сыпется что-то. Встал с кровати посмотреть, что там наверху происходит. Парнишка, который спал на верхнем ярусе, был направлен в Афганистан после военно-пожарной учебки, родом он был, кажется, из Ярославля. Лежит значит, укрылся одеялом с головой, но непонятный хруст и шорох какой-то слышится. Одеяло приподнимаю, а он там лежит и хлеб жуёт.    В любом культурном обществе такое поведение было бы признано неприличным, и недостойным. В этих же условиях могло привести к самым нехорошим последствиям. Допустим, притащил ты с собой в кармане кусочек хлеба или сахара, положил в тумбочку, или же так в кармане и оставил. Потом при случае съел. Вроде ничего такого, всё нормально. Но если вдруг какая-нибудь мышка тоже успела приложиться к этому 'лакомству', или просто от грязных рук, то можно подцепить кучу заразных болезней и заразить других. Поэтому такие поступки не встречали понимания и порой довольно жёстко наказывались.    __________________________________________________________________________    ¹Губа - на солдатском жаргоне гауптвахта.      В учебке тоже бывали подобные ситуации, и иногда приходилось проводить 'воспитательную' работу с теми, кто попадался на этом. Довольно часто в ход шли не только уговоры и нравоучения, чаще использовались более убедительные методы убеждения в виде подзатыльника или хорошего пинка под зад. Ну и соответственно, общий статус проколовшегося существенно понижался. Конечно, у меня не было права использования этих самых методов. В своё оправдание могу лишь сказать, что в армии, как впрочем, и в обычной жизни, многие вопросы решаются самым действенным способом. Вот и в этой ситуации сработал стереотип.    Я попросил своего соседа со второго яруса спуститься, и после немногословного вступления, отвесил ему пару оплеух. На этом бы всё и закончилось, но к нам подошли привлечённые шумом ребята, койки которых находились рядом. Когда узнали в чём дело, тоже посчитали своим долгом слегка наподдать 'голодающему'. После, все разошлись по своим местам, дабы предаться сладким чарам Морфея. Ночь прошла спокойно, да и день поначалу не сулил ничего недоброго. Но после обеда заявился командир нашего учебного взвода, прапорщик Лесовик. По его грозному виду было понятно, что он чем-то серьёзно рассержен. Ротный вёл себя более сдержано. Личный состав роты был построен.    После ритуальных: 'Равняйсь! Смирно!', нам сообщили, что причиной столь экстренного построения послужил сигнал из штаба. Было объявлено, что в нашей роте происходят из ряда вон выходящие нарушения армейской дисциплины! Дескать, есть в роте несколько человек, вызывающее и хулиганское поведение которых бросает тень на репутацию всех остальных! Далее следовало сообщение о том, что руководство полка не допустит случаев любой розни, особенно на национальной почве!    Находясь в строю, и внимательно слушая вступительную часть, я всё пытался понять о ком идёт речь. Мне казалось, я владею довольно полной информацией о жизни нашей роты, и даже о её скрытой стороне. Ни какой национальной разобщенности в роте не было. Да, ребята кучковались небольшими 'семейками' по земляческому и национальному признакам. Также своими группами жили те, кто успели подружиться во время службы в учебных частях. И здесь уже многие успели познакомиться, завязать новые дружеские отношения, но всем как правило удавалось ладить. Если и случались разногласия, то уж никак не на почве национальной неприязни. Простые условия армейской жизни, очень быстро расставляют всё на свои места. Здесь сразу становится ясным, кто есть кто, и каждый занимает соответствующее место. Нехорошее, смутное предчувствие начало вдруг обретать более конкретные очертания, когда прапорщик, неприятным, истеричным голосом, извергая клубы пара на холодном воздухе, начал зачитывать список возмутителей спокойствия. После декларации каждой фамилии, он выдерживал паузу, устремляя суровый взор на строй и дожидаясь, когда названный выйдет и сделает три шага вперёд. При этом он сопровождал выходящего таким злобным взглядом, что окажись у прапорщика вместо глаз пулемёты, никому не удалось бы сделать и шага. Я не сильно удивился, когда услышал свою фамилию, ибо уже понял, откуда дует ветер. Выйдя из строя я сделал три шага вперёд. Когда оглашение списка закончилось, и все нарушители оказались перед строем, прозвучала команда: 'Кругом!', и мы развернулись лицом к строю.    Таким образом, перед личным составом роты оказались все участники вчерашнего события, кроме одного разумеется, оказавшегося, как было заявлено, жертвой 'межнациональной' разборки. Я взглядом отыскал его. Он стоял, во второй шеренге, с отсутствующим видом отведя глаза в сторону. На его губах играла едва заметная, торжествующая улыбка.    Прапорщик Лесовик, ещё некоторое время расхаживал между строем и нами, сотрясая воздух и брызгая слюной. Его пламенная речь, по-видимому, была призвана вызвать у присутствующих чувство праведного гнева и всеобщего осуждения к нам. Для усиления эффекта он периодически приближался, чтобы потрясти кого-нибудь из нас за отворот бушлата, или несколько раз ткнуть кулаком или указательным пальцем в грудь. Но несмотря на все свои старания, желаемого результата он не добился. Всем было ясно, что настоящая причина не названа. Хоть мы и прослужили вместе совсем немного, узнали друг о друге достаточно, чтобы сделать определённые выводы.    Мне надоело слушать ахинею, которую несёт прапорщик. Я попытался возразить, но тем самым только вызвал взрыв негодования с его стороны. Спорить с ним было бесполезно. Такие как он всегда знают всё лучше остальных. Казалось, он получает огромное удовольствие от того, что подвернулась такая удобная возможность, на законных основаниях проявить своё служебное рвение, и всё происходящее сейчас было для меня лишним тому подтверждением.    Командир же нашей учебной роты, который был почти вдвое крупнее Лесовика, принимал участие во всём этом мероприятии, как мне показалось без особого энтузиазма. Так... По долгу службы...    После этой нудной процедуры нам было приказано вернуться в строй. Затем вся рота строевым шагом двинулась к зданию полкового клуба, куда уже стекались колоннами военнослужащие из других подразделений. Намечался концерт, посвящённый какой-то памятной дате. В клубе собрался почти весь личный состав полка, естественно кроме тех, кто нёс в это время боевое дежурство и находился в охранении.       Клубом называлось здание довольно внушительных размеров. Внутри было просторно, потолок высокий. С одной стороны находилась сцена, зрительские места террасами уходили от сцены вверх к задней стене, в которой имелись окошки для кинопроекторов, как в обычных кинотеатрах. Когда все расселись, на сцену вышел один из офицеров управления полка. Это был то ли замполит¹, то ли начальник штаба полка. Воцарилась тишина. Он начал свою речь сдержанным и суровым тоном, и сообщил примерно следующее: 'Прежде чем перейти к основной части мероприятия, я вынужден довести до сведения всего личного состава, что в полку произошло чрезвычайное происшествие. В штаб поступил сигнал, о том, что среди молодого пополнения одной из рот происходят случаи конфликтов на национальной почве'. Его речь становилась всё эмоциональнее. Он продолжал.       - Иногда встречаются ещё безнравственные элементы, подобные волчатам, вылезшим из своей норы и готовые кусать всех на своём пути, сеять разлад, и беспорядок...    Офицер зачитал список нарушителей и приказал подойти к нему. Мы вышли на сцену и предстали теперь перед широкой аудиторией. Подобно актеру играющему драматическую роль, офицер продолжал всё более вдохновенно, изо всех сил стараясь достучаться до сознания присутствующих. Короче говоря, весь смысл сказанного им сводился к тому, что: 'В то время, когда вся Советская Страна делает огромные шаги по пути перестройки, и Советская армия находится на передовых рубежах... Тем более, здесь, в зоне боевых действий, всё ещё находятся несознательные элементы, которые хотят жить по своим волчьим законам...', и так далее.    Я снова хотел было возразить, сказать, что происшествие действительно имело место, но никакой национальной подоплёки не было. Дескать, сугубо воспитательное мероприятие. Но как только я открыл рот, говорящий как заорал: 'Молчать!' Похоже, никого не интересовал мой взгляд на произошедшее, и мне ничего не оставалось, как просто стоять и ждать окончания этого спектакля. Основным аргументом за то, что этот инцидент, имел национальный характер, оказалось следующее обстоятельство. Потерпевший был, как уже говорилось, родом из Ярославля, и следовательно русским по национальности. А среди нас    _____________________________________________________________________________    ¹Замполит - заместитель командира по политической части.       не оказалось ни одного с русской фамилией. Два узбека-Алишер и Азам, туркмен - Худайули, азербайджанец Алик, и я - татарин из Ташкента. Одним словом - чурки.    Видимо, именно этот факт позволил светлым головам из штаба полка, сделать единственно верное умозаключение. Понять их, конечно, можно, если в полку начнут происходить межнациональные конфликты, это приведёт к самым нежелательным последствиям. Следовательно, руководство полка должно было вести политику пресечения малейших проявлений, любого раскола и конфронтации среди военнослужащих. Мы были как раз удобной возможностью, чтобы показать всем серьёзность отношения к подобного рода нарушителям. Когда говорящий закончил, и я всем нутром ощутил, как нас 'постигла всеобщая ненависть и презрение²' личного состава полка, мы, в сопровождении вооружённого конвоя, покинули клуб. Выйдя из ярко освещённого помещения мы окунулись в тёмную прохладу ночи.    Я облегчёно вздохнул. Как гора свалилась с плеч. Моя 'впечатлительная' натура была утомлена таким чрезмерным вниманием к своей скромной персоне. Более же всего возмущало, что нас не совсем заслужено выставили в таком неприглядном свете.    Конвой проводил нас до здания полковой гауптвахты. Здание было сооружено из бутового камня, коего в здешних местах было в изобилии. Мы вошли внутрь, прошли по коридору, затем нас завели в кабинет коменданта. Там находилось два офицера. Тот, что сидел за столом, был в звании старшего лейтенанта, внешне он был похож на азербайджанца. Он что-то писал в большом журнале, и когда мы вошли, даже не посмотрел в нашу сторону. Второй,- молодой лейтёха², светловолосый с голубыми глазами на простодушном лице. По внешнему виду казалось, что он совсем недавно окончил военное училище и попал в войска. Он приказал нам построиться перед столом коменданта в одну шеренгу, снять шапки, бушлаты, брючные и поясные ремни, вынуть из карманов все предметы. Мы, неспешно, с некоторой нарочитой небрежностью, выполнили его приказ. У троих из нас с собой были комсомольские билеты, они были положены на стол перед старлеем³. Бушлаты и шапки повесили на вешалку, остальные вещи поместили в шкаф, стоящий у стены. Старший лейтенант продолжал делать в журнале какие-то записи и пометки, до сих пор не удостоив нас ни единым взглядом. Наконец он разобрался с журналом. Отложил его в сторону, взял в руки комсомольские билеты, как бы обдумывая что-то. Откинувшись на стуле он бросил на нас пронзительный изучающий взгляд, слегка склонив голову к правому плечу и приподняв левую бровь. В его взгляде читалось чувство полного превосходства, а на губах играла лёгкая ироничная ухмылка.    - Ну что, 'граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы...' - произнёс он цитату из всем известной советской кинокомедии, и после короткой паузы добавил: 'Не служится спокойно?'    Сам по себе вопрос был скорее риторическим, и не требовал немедленного на него ответа. Мы продолжали стоять молча, ожидая что последует дальше. Комендант вернул комсомольские билеты на стол, оставив один в руках, раскрыл его и громко зачитал фамилию и имя. Названный, как того требовал устав строевой службы, услышав свои данные, громко ответил: 'Я!' Всё с тем же выражением на лице старший лейтенант задал несколько вопросов общего характера, наверное, чтобы иметь представление лично о каждом. Познакомившись с одним, он переходил к следующему..    ____________________________________________________________________________    ¹Цитата из текста присяги военнослужащего Вооружённых Сил СССР: 'Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся'.    ²Лейтёха - лейтенант на армейском сленге.    ³Старлей - сокращение от старший лейтенант.       Когда в его руках оказался мой билет, он по фотографии отыскал меня взглядом, с лёгким кавказским акцентом зачитал мои фамилию и имя. Я должным образом ответил. Как и всем он задал мне пару вопросов. Отвечая на вопросы офицера, я старался держаться спокойно и независимо.    - Ташкент... Чиланзар, - произнёс он с загадочной ухмылкой. - Да... Знаю я вашего брата... Сплошное хулиганьё...    - А этого... - после короткой паузы обернувшись к молодому лейтенанту и указав большим пальцем в мою сторону, сказал он, - по окончании курса молодого бойца в полку лучше не оставлять. Куда-нибудь подальше желательно отправить. С такими спокойного житья не будет...    Молодой офицер, стоявший до сих пор с отсутствующим выражением лица, взглянул на меня теперь как-то по- особому, похоже переваривая услышанное от старшего товарища. Даже мои спутники после слов коменданта автоматически повернули головы и, выглядывая друг из-за друга, посмотрели в мою сторону, будто надеясь увидеть во мне что-то новое, незамеченное прежде. Такое их поведение показалось мне дурацким. В ответ на это я раздражённо цыкнул на них, что в некоторой степени охладило их интерес.    Сам я тоже был несколько смущен таким к себе отношением, ведь всегда считал себя добропорядочным молодым человеком. К примеру, и в школе, и в техникуме, и даже в учебной части я был на хорошем счету. Через неделю службы в учебке, по приказу командира роты меня назначили командиром отделения, хотя это воспринималось мной скорее как обуза, чем поощрение. Тем не менее, я старательно выполнял свои обязанности, и пусть особо не выслуживался, нареканий в мой адрес не было. И вот тебе раз. Вдруг узнаёшь о себе что-то новое. Ощущаешь себя как самый, что ни на есть настоящий преступный элемент.    Так как гауптвахта была переполнена, после того, как мы покинули кабинет начальника гауптвахты, нас пятерых 'поселили' в одиночную камеру. Железная дверь с небольшим окошком была заперта снаружи при помощи согнутого пополам прутка арматуры, в сантиметр-полтора толщиной и общей длиною более метра. Эта скоба играла роль своеобразного замка и продевалась через металлические ушки на двери и косяке. Пока один конвоир отпирал дверь, второй стоял с автоматом наизготовку, отрезая нам путь к выходу. Наконец, мы оказались в камере. В соседней с нами камере сидели пленные 'духи'- человек шесть. Мы видели их сквозь решётчатую дверь, когда шли по коридору. Они были одеты в свою традиционную одежду. Широкие штаны, накидки, вокруг головы чалма. Было немного неуютно от мысли, что сейчас между нами и 'духами' стоит почти знак равенства. В стенах этого заведения и мы, и они - невольники. Позже я узнал, что это родственники членов местных бандформирований. Их взяли с целью обмена на пропавших, и, возможно, находящихся у душманов, наших или афганских военнослужащих.    Наша камера была метра три-четыре длиной и около метра шириной. В верхней части стены, находящейся напротив двери, было зарешёченное окошко размером примерно тридцать на тридцать. Через это окошко в камеру попадал воздух не только свежий, но и достаточно холодный. Ночи в горах бывают довольно прохладными даже летом, а уж в конце осени и подавно. Ночь выдалась ясная, луна светила ярко. Даже в камере было достаточно света. Пол был грунтовый и неровный, в центре от ног арестантов образовалось углубление. Сидеть можно было только на корточках. Лежать тоже можно было только на полу, но этого при такой температуре совсем не хотелось делать. Короче, выбор был невелик, посидишь немного на корточках, с непривычки ноги быстро затекают, потом стоишь, прислонясь к холодной каменной стене. Замерзнешь, сделаешь комплекс разогревающих упражнений.    - Во влипли мужики...    -Точно знаю. Это чмо нас заложило.    - Вот теперь будем здесь задницы морозить.    -Ни присесть по человечески, ни прилечь.    - Да... Диванчик бы здесь не помешал...    - Ага, ещё телевизор...    - Холодильник полный еды...    -Не, пацаны. Лучше не холодильник... Печку бы сюда.    - Сигареты есть у кого?    -Есть несколько штук...    -У меня тоже парочка есть. Когда запахло жаренным... Спрятал вот тут... Под этой фигнёй на колене.    - А что мало так?    -Ну ты наглый, да? За это спасибо скажи... Главное аккуратно вытащить, чтобы не сломались...- сказал Алик пытаясь достать спрятанную заначку.    На военной форме область колена обычно усиливается дополнительным слоем ткани. Азербайджанец Алик, услышал от кого-то, что если отпороть, небольшой участок шва, получается вполне приличный кармашек, в котором можно незаметно пронести на губу что-нибудь необходимое, например сигареты. Чем он и не преминул воспользоваться.    - А спички есть?    'Были бы спички, был бы рай', - вставил я цитату из ходового в то время анекдота.    Те, кто понял шутку, сдавленно, чтобы не привлекать к себе внимание караула, засмеялись.    - Дай ему дерьма, дай ложку...    Опять сдавленный хохот.    - Не, серьёзно мужики, какой толк от сигарет, если спичек нет.    - О... Мы уже стихами заговорили...    - Да есть... Есть спички.    - Оба на... Живём ребята...    - Ага... Ребята - жеребята...    - Али, давай закуривай... И по кругу...    -Ты там слушай, возле двери. А то, если запалят с сигаретами, вообще вилы будут...    - Какие ещё вилы? Куда уж хуже? Что расстреляют что ли?    - Ну, расстрелять может и не расстреляют, но арест продлят - как пить дать...    - Да, не хотелось бы застрять здесь надолго ...    Так как из нас, только трое свободно владели русским языком, данный разговор пестрел весьма колоритными вставками и оборотами на узбекском, туркменском и азербайджанском языках.    Мы курили по очереди, делали по одной затяжке и сразу передавали следующему, чтобы сигарета не тлела вхолостую. В тесном пространстве одиночки, сизый, табачный дым повис густым туманом. Если в этот момент пожаловали бы гости, нам не поздоровилось бы. Докурили без приключений. Камера проветрилась. Время от времени передёргивало от холода. Иногда в тишине было слышно, как чьи-то зубы выбивают дробь. Этот факт немедленно приводил к всеобщему веселью, и вызывал приступ хохота.    -Интересно, ужин будет, или нет?    - Да порубать не мешало бы. Чего-нибудь горяченького...    -Не, ну должны покормить. Не фашисты же...    И действительно, через какое-то время в коридоре, за дверью, послышались голоса и оживление. Затем раздался звук извлекаемой из ушек нашей двери ребристой арматуры. При извлечении она издавала звук похожий на быструю барабанную дробь, на выходе задевая дверные ушки каждым ребром. Дверь отворилась, и в ярком прямоугольнике света, хлынувшего в камеру, возник силуэт конвойного.    - Выходи на ужин! - громко произнёс он, точно таким же тоном, каким тюремные надсмотрщики разговаривают с арестантами в кинофильмах.    Щурясь от яркого света электрической лампочки, освещающей коридор, мы по одному вышли из своей 'берлоги'. Осмотрелись. В конце коридора находилось ещё несколько человек без бушлатов, шапок и ремней, что позволяло сделать вывод, что это тоже арестанты. Они с любопытством разглядывали нас. По их виду было понятно, что они старше нас по сроку службы. Подошли к ним, поздоровались. У торцевой стены стоял щит, сколоченный из досок. Поставили его на невысокие козлы, получился вполне приличный стол. По краям из таких же досок были сооружены скамейки. Так как всем места не хватило бы, за стол садились по очереди. Первыми, конечно, 'старики'. Еда, принесенная из солдатской столовой в специальных бачках, была ещё теплая. Мы стояли, облокотившись о стены и ждали своей очереди поужинать. Наши новые знакомые ели не спеша, попутно задавая нам вопросы, кто такие, откуда, за что на губу попали и так далее. Рассказали им всё как есть, так мол, и так. Они сидят, жуют, и с видом эдаких бывалых 'росомах' на нас поглядывают, да посмеиваются. Один из них говорит: 'Я как раз в штабе полка был, когда этот стукач пришёл вас сдавать замполиту... Козлов здесь не любят, теперь ему нормально служить не дадут. Он кто по специальности? Пожарный? Значит попадёт к нам, в хоз.роту... Трогать его никто не будет... Кому охота потом на губе сидеть? Просто по уставу загоняют. До самого дембеля летать будет как трассер¹. Но, и вас... Скорее всего, по точкам² раскидают. Кадетам тут дополнительные хлопоты ни к чему. Залётчики³, в полку долго не задерживаются.    Наконец они завершили трапезу, вышли из-за стола, не соизволив убрать за собой посуду, и возвратились в свою камеру. Видимо, так здесь было заведено, самые молодые едят в самом конце, следовательно, окончательная уборка места приёма пищи, мытьё посуды возлагается на них, то есть в данном случае на нас. Мы быстро убрали за ними, и накрыли стол для себя. Уселись, переглянулись в предвкушении удовольствия, и принялись за еду.    В этот самый момент дверь гауптвахты, находящаяся метрах в десяти от нас в другом конце коридора с противным скрипом отворилась, и на пороге появился прапорщик Лесовик. Заприметив нас, он как-то весь напрягся и втянул голову в ворот бушлата. Решительным шагом, слишком широко для своего роста расставляя ноги, словно пытаясь заполнить собой весь коридор, он двинулся прямо на нас. Выражение его лица было недобрым.    Продолжая жевать, мы не отрываясь, смотрели на него, про себя гадая, какой фортель собирается выкинуть этот тип.    _____________________________________________________________________________       ¹Летать как трассер - на солдатском жаргоне, означает выполнение приказаний и прихотей старших по сроку службы, и более авторитетных военнослужащих. Трассер - трассирующий патрон, пуля которого при полёте, оставляет светящийся след. ²Точками в вооружённых силах называют расположенные отдельно заставы, воинские гарнизоны, посты. ³Залётчик - нарушитель армейской дисциплины, уставного порядка, попавшийся на нарушении.       - Аааа?! Что это у нас тут такое?! - ещё не дойдя до половины коридора, проорал он зловещим голосом.    -Ужинаем, товарищ прапорщик,- ответил я за всех тоном как можно более кротким, дабы несколько смягчить его пугающе-воинственный настрой.    Но трюк не сработал. Намерение Лесовика было написано у него на лбу. Лишним тому подтверждением было то, что, проходя мимо нашей камеры, он, не сбавляя шага, правой рукой прихватил с собой согнутую арматуру, служившую замком. Она стояла прислоненная к стене. С арматурой в руке он подошёл к самому столу, по обеим сторонам которого восседали мы. Прекратив жевать, мы как затравленные звери, с опаской глядели на него. Таким мы видели его впервые.    -Ужинаем?! - багровея и трясясь от бешенства, как нервнобольной прокричал он. - Ужинают они! И он с силой пнул по торцевой части стола снизу вверх. Обут он был в тяжёлые армейские полусапожки. Удар получился довольно мощным, дощатая столешница одним концом взмыла в воздух, посуда, пища, чай разлетелись во все стороны. Мы вскочили, рефлекторно защищаясь руками и отворачивая лица. Часть пищи, и ещё достаточно горячего чая, конечно, попала на нас. Если бы дело происходило на гражданке, это, скорее всего, было бы последним подвигом этого чучела. Не помогла бы ему и арматура в руках. Но сейчас превосходство было на его стороне и, чувствуя свою безнаказанность, он схватил второй конец металлической скобы левой рукой, и истошно завопив: 'Марш в камеру, сукины дети!', - со зверской гримасой занёс арматуру над головой, намереваясь обрушить её на нас. Я сидел у края стола, справа от него, и к тому моменту, как он опрокинул стол, был уже на ногах. У меня за спиной находились два моих 'подельника', дальше тупик. Отступать было некуда. Преодолев дикое желание отшвырнуть прапорщика толчком ноги в живот, пока он только замахивался, я инстинктивно поднырнул ему навстречу. Слегка ткнул его в грудь правым плечом, придерживая от падения руками и отводя немного в сторону, тем самым, создавая проход для, рывка к камере. Мои кореша, находившиеся у меня за спиной, не замедлили воспользоваться удобным моментом, и, пригнувшись, друг за дружкой устремились к спасительной двери камеры. Прапорщик нанёс первый удар по пробегавшим сзади меня. Я являлся помехой на его пути, и он, чтобы достать до них, слегка перестарался, приподнялся на носки и вытянул руки. Арматурная скоба высекая искры ударила по каменной стене. Двое сидевших с другой стороны стола уже огибали рассвирепевшего прапора со спины. В этот момент он заносил своё орудие для повторного удара. Когда первая пара, смешно пробуксовывая при повороте, забежала-таки в камеру, я тут же рванул за ними, немного опередив вторую двойку, и по двум глухим ударам и вскрикам: 'Ой ..ля!',- донёсшимся сзади, понял, что кому-то повезло куда меньше моего.    Последний из забегавших на ходу захлопнул за собой дверь, по которой пришелся ещё один удар. Всё произошло очень быстро. Орудуя арматурой Лесовик что есть мочи орал благим матом, израсходовав при этом, должно быть, большую часть своего лексикона. Оказавшись в камере, и тараща друг на друга глаза, мы нервно смеялись. Все находились в состоянии лёгкого шока всё ещё не веря в то, что так легко отделались. Даже те, кому досталось, деланно кряхтя и постанывая, с болезненными гримасами, ошалело улыбались, потягиваясь и прогибаясь спиной. По всей видимости, заметив что жертвы слишком юрко ускользают, прапорщик засуетился и просто не успевал хорошенько замахнуться. Два удара хоть и достигли цели, были скорее отчаянной попыткой, зацепить хоть кого-то и, слава Богу, не нанесли пацанам серьёзного вреда.    Мы были возмущены, таким к себе отношением и, отряхивая одежду от частиц пищи, наперебой высказывались о случившемся. Половина фраз, конечно, была произнесена на родных языках присутствующих, но общий смысл был примерно следующий:    - Вот же чмо! Чуть не убил... Гадёныш!    - Совсем, что-ли озверел, да?    - Поесть нормально не дал! Сучара!    - Встречу этого психа на гражданке, придушу!    Такое поведение Лесовика вряд ли было вызвано желанием восстановить справедливость. Просто у этого типа, похоже, не всё было в порядке с головой. Садистские наклонности явно давали о себе знать. Видимо, таким образом он пытался компенсировать чувство собственной неполноценности. Небольшого роста, не отличающийся ни внешностью, ни, как показывает жизнь, особым интеллектом, он срывает свою злобу на окружающих. Думаю, ему самому пришлось несладко в бытность его солдатом - срочником. Таких обычно в армии не жалуют, гасят и морально и физически, всегда подтрунивают над ними. И порой приходится из кожи вон лезть, чтобы доказать хотя бы самому себе, что ты что-то из себя представляешь.    Тем не менее, дверь в камеру всё ещё была не заперта снаружи. Он мог бы открыть её и войти, но благоразумно не сделал этого. Неизвестно ведь, как поведут себя эти чурки, то есть мы, оказавшись загнанными в угол. Я ожидал услышать знакомый уже звук, вставляемой в проушины арматуры, с некоторой опаской поглядывая в сторону двери. Но в коридоре было тихо, и я почти успокоился.    Внезапно дверь снова распахнулась, и в проёме возник ненавистный нам Лесовик. Вид у него был разбойничий. Кепка сдвинута почти на затылок, бушлат нараспашку. На лице выражение торжества и безумной радости. Словно после долгой разлуки он неожиданно встретил своих закадычных друзей. Было понятно, что столь эффектное появление прапора не предвещало ничего хорошего.    -Ну!- прокричал он, прищурившись, вглядываясь в полумрак камеры. - Хорошо поужинали, плодово-ягодные?!    Предусмотрительно сместившись подальше от выхода: 'Мало ли чего ещё можно было ожидать от этого типа?', - мы молчали, исподлобья глядя на него злыми глазами. Он наклонился в правую сторону, и когда распрямился, в руках у него оказалось оцинкованное ведро. Не успели мы опомниться, как он с криком: 'Вот вам! Добавка!' - размахнулся и выплеснул содержимое ведра на пол камеры. Мы мгновенно расступились, прижавшись спинами к стенам камеры, чтобы не попасть под выплеск. Дверь камеры захлопнулась, за ней послышался грохот запора, и ехидный голос Лесовика.    - Дышите глубже! И спокойной ночи!    Были слышны удаляющиеся шаркающие шаги, и затихающий скрип раскачивающегося в его руке ведра. Я не сразу понял, в чём подвох. Подумал, что он специально намочил пол, чтобы было холодно и сыро, и невозможно было присесть. Но уже через пару секунд стал понятен коварный план злобного 'карлика'. Глаза заслезились, в носоглотке противно засвербело. Мы закашлялись.    - Хлорка, сука! Этот гад в воду хлорки подмешал! Чмо болотное!    - Вот же змей!    Вдобавок к этому мы высказали ещё множество самых 'добрых' пожеланий, в адрес товарища прапорщика, и всей его ближайшей родни, но в целом, ситуацию это облегчило лишь отчасти. Все расстегнули гимнастёрки и стали дышать через ткань одежды, чтобы не получить ожог носоглотки и дыхательных путей парами хлора. Так дышать было легче. Спустя час-другой, то ли мы привыкли, то ли хлор улетучился, но стало можно дышать и, не закрываясь хэбэшкой.    Через некоторое время мне захотелось в туалет, я стал звать конвоира. Он пришел, и я объяснил ему причину, по которой вызвал его. Он позвал второго, выпустил меня, и велел своему напарнику отвести меня в туалет.    Признаюсь, идти в туалет под стволом автомата мне раньше не доводилось. Туалет находился во дворе, был сколочен из досок. Дверь не закрывалась, а может, её не было вовсе, не помню. Короче присел я, а этот охранник стоит освещаемый луной, со стволом наперевес напротив, метрах в трёх, и 'пасёт' меня. Я ему: 'Слышь браток, ты что, так и будешь стоять и глазеть?' А он мне: 'По уставу не положено, оставлять арестованных без присмотра... И разговаривать с ними тоже!'    - А ты со мной не разговаривай, просто ствол немного в сторону поверни, а-то как-то сложно сосредоточиться. И вообще, я не больной, чтобы пытаться бежать? Куда тут бежать-то? Сам посуди...    Он недовольно наморщил лоб, отвёл автомат немного в сторону, и повернулся полубоком, контролируя меня боковым зрением. Потом он сопроводил меня обратно.    Когда дверь камеры затворилась у меня за спиной, сокамерники, весело зубоскаля, поздравили меня с облегчением. Всю ночь мы не сомкнули глаз, боролись с холодом, с помощью физических упражнений, подбадривали друг дружку. Выкурили все свои заначки, рассказывали анекдоты и, конечно не забывали прапорщика, поминая его самыми 'ласковыми' словами. Ночь казалась бесконечной. Когда за решёткой забрезжил рассвет, мы были совершенно обессилевшими но, тем не менее, приободрились. Утро словно прибавило сил. Оно принесло с собой новые звуки. Где-то чирикали птички, своим радостным щебетом приветствуя новый день. Их бодрое пение поднимало настроение, отвлекало от невесёлых мыслей. Через окошко доносились голоса, урчание двигателей машин, гарнизон просыпался. В коридоре гауптвахты тоже слышались признаки жизни. После холодной ночи заключённых по очереди выводили для отправления естественных нужд. Мы тоже просились в туалет. Когда же дверь, наконец, отворилась, никто из нас не двинулся с места. Напротив, все как бы съёжились, напряглись, слегка прищурив глаза, и поджав губы, уставились на нашего общего недруга Лесовика, стоящего в дверном проёме.    - Ну как отдохнули, плодово-ягодные?- с издёвкой спросил прапорщик. - Хорошо спалось?    - Нормально, - ответили мы нестройным хором неприветливых голосов, выжидающе глядя на него.    - Ну вот и ладушки, - с доброй улыбкой на лице, словно никаких эксцессов между нами и не бывало, сказал прапорщик. И продолжил: 'Тогда вперёд на зарядку, догоняйте роту, а потом будете работать на артскладах'.    Он отошёл в сторону, пропуская нас к выходу. Мы по очереди выходили из камеры, и направлялись туда, где нас ждала свобода. Относительная, конечно, но всё же.    Сначала, забрали у начальника караула свои ремни, чтобы не потерять штаны. Когда мы шли по коридору, очень неуютно было ощущать за своей спиной, присутствие этого прапорщика-психопата.    Я шёл, иногда поворачивая голову немного в сторону, стараясь видеть его краем глаза, и не выпускать из виду надолго. Когда мы оказались на улице, все облегчённо вздохнули. Наскоро сбегали в туалет и трусцой припустили к расположению своей роты.    Рота только что построилась для утренней пробежки. Мы заняли место в строю, затем по команде повзводно побежали по периметру части. Несмотря на общее утомление, после бессонной ночи утренний бег показался мне очень увлекательным занятием. Пробежали как обычно два круга, затем комплекс общеукрепляющих упражнений. Потом подготовка к утреннему разводу, развод, завтрак. После завтрака мы строем пришли на артиллеристские склады. До обеда перетаскивали снаряды для установки 'Град'. Каждый снаряд был уложен в отдельный деревянный ящик и был длиной более двух метров, весил не меньше полуцентнера. Работали не спеша. Да и куда было торопиться. После обеда то же самое. Устали сильно, ночь без сна, проведённая на губе давала о себе знать. Вечером мы уже собирались снова идти на гауптвахту, но нам объявили, что мы помилованы - на первый раз. Пострадавшего от наших действий солдата, перевели в другой взвод. Видимо, по его же просьбе.       Глава 5.Зима.    Курс молодого бойца заканчивался. Дни становились всё короче и холоднее. Выпал снег. Однажды, после завтрака нас повели на полковое стрельбище для проведения учебных стрельб. Здесь собралось всё молодое пополнение полка. Нам объяснили правила поведения на стрельбище и порядок выполнения упражнения.    Задача заключалась в следующем. На огневом рубеже было оборудовано несколько огневых позиций. Вызываемый боец принимал положение для стрельбы лёжа на одной из них. У каждой огневой позиции находился офицер, который должен был руководить действиями стрелка.Так как лежал снег, на позициях были устроены лежанки из сложенных плащ-палаток.    Стрельба производилась из АК- 74, калибра 5,45 мм. Каждому выделялось двенадцать патронов. Мишеней было три, ростовая на двухстах метрах, ростовая на двухстах пятидесяти, и мишень, называемая 'пулемётный расчёт' на трёхстах метрах. Стрелять следовало короткими очередями, чтобы патронов хватило на все мишени.Руководство полка находилось на возвышающемся позади нас наблюдательном пункте и следило за общим ходом мероприятия.    Когда начались стрельбы, в морозном воздухе запахло порохом. Наконец пришла моя очередь. Я, конечно, волновался. Это был первый раз в моей жизни, когда я взял в руки автомат. До армии я частенько захаживал в тир пострелять из пневматической винтовки. Однажды стрелял из малокалиберной винтовки на соревнованиях по парашютному многоборью. Но из боевого автоматического оружия я ещё ни разу не стрелял.    Так случилось, что когда в учебке проходили стрельбы, я находился в госпитале. Сорвал мозоль на занятиях по физподготовке, потом наряд по столовой. Видимо 'дискотека' в посудомоечной способствовала попаданию инфекции под кожу. В результате через несколько дней рука распухла как боксёрская перчатка и меня положили в госпиталь. Руку прооперировали. Даже присягу мне пришлось принимать в больничной робе. Просто зачитал текст присяги, расписался и всё. Ни тебе автомата, ни торжественной обстановки.    Стараясь совладать с волнением, я подошёл к огневой позиции, на которую мне указали. Старший лейтенант, руководящий стрельбой производил приятное впечатление. Ростом выше среднего, спортивного телосложения, аккуратный и подтянутый. Прямой взгляд. Лицо открытое и доброжелательное.    Он дал мне команду приготовиться к стрельбе. Его спокойный и ровный голос помогал успокоиться, сосредоточиться. Я улёгся на приготовленное место. Следуя инструкциям лейтенанта, я пристегнул рожок, снял предохранитель, поставив его в положение для стрельбы очередями. Затем не спеша передёрнул затвор, тем самым, дослав патрон в патронник. Офицер объяснил, что прицельная планка установлена на постоянном прицеле, т.е. на шестистах метрах, и чтобы попасть в мишень, находящуюся ближе этого расстояния, необходимо целиться немного ниже. Уперев локти в землю, ощущаемую под плащ-палаткой и снегом, а приклад в правое плечо, я доложил: 'Рядовой Тагиров к стрельбе готов!' После последовала команда: 'Огонь!'    Я сделал вдох, задержал дыхание, прицелился и спустил курок. Раздался треск автоматной очереди. Ближайшая ростовая мишень плавно завалилась на спину. Так как навыка стрельбы очередями у меня не было, выпущенная очередь получилась длиннее, чем следовало бы, - патронов в пять.    Офицер, стоящий рядом, сквозь шум стрельбы громко прокричал: 'Тише ты! Патронов не хватит...' И глядя на падающую мишень, радостно добавил: 'Завалил-таки!..'    Осознав свою оплошность, я прицелился в следующую фигуру. Очередь вышла короткая, в два-три патрона. Эта мишень тоже рухнула.    - Здόрово! - сказал старлей.- Теперь пулемётный расчёт...    Я выстрелил по третьей мишени, и она послушно опрокинулась.    -Есть! Помогай соседям! - подсказал офицер.    У стрелка справа ближайшая ростовая мишень всё ещё стояла. Не долго думая, я прицелился и выстрелил по ней. При этом раздался всего один выстрел. Патроны закончились. Мишень упала.    -Рядовой Тагиров стрельбу закончил! - отрапортовал я, ощутив, как волнение и напряжение уступают место чувству удовлетворения от хорошо выполненного задания.    -Разрядить оружие! Контрольный спуск! На предохранитель!    Я выполнил команды, и когда поднялся, старший лейтенант с улыбкой произнес: 'Молодец! Хорошо стреляешь!'    - Спасибо. Служу Советскому Союзу... - улыбаясь, ответил я, и вернулся в строй.    Думаю, что большая часть заслуги от того, что я удачно выполнил упражнение, принадлежала именно этому офицеру. В тот момент я ощутил в нём старшего товарища и друга. Своими грамотными инструкциями и доброжелательным отношением он очень помог мне.    Когда стрельбы были завершены, оказалось, что из всех стрелявших в этот день молодых бойцов, только двое отстреляли на 'отлично'. Этими двумя оказались я и ещё один сержант медик по имени Мансур. Кстати, тоже из Ташкента. Нас вызвали перед общим строем и от имени управления полка объявили благодарность. Мы одновременно сделали глубокий вдох, и после короткой паузы над заснеженным среди Афганских гор полковым стрельбищем, прозвучало отрывистое: 'Служим Советскому Союзу!'       Наступил декабрь. Зима. Время нелёгкое для местного населения, вынужденного бороться за выживание в этих неприветливых краях. Дефицит всего - еды, топлива, медикаментов. Отсутствие таких привычных для современного человека, электричества, водопровода, газа. Но эти люди в большинстве своём не знали ничего лучшего. Их предки жили так, так живут они сами, так же будут жить и их дети. Для стороннего наблюдателя, привыкшего пользоваться, так называемыми, благами цивилизации, такая жизнь была бы просто невыносимой. Никакого просвета, никакой перспективы, никакого света в конце тоннеля...    Конечно, были среди жителей этих мест и богатые, и бедные, сытые и голодные, были образованные и неграмотные, были счастливые и несчастные. Они привыкли к жизни в этих условиях. Эти горы были их домом. Они знали здесь каждую тропу, каждый родник, каждую гору. Наверное, они даже любили эти места. Быть может, для них эти горы были почти живыми существами, несли с собой память предков, являлись персонажами местных легенд и сказок.    Люди могут приспосабливаться к любым условиям жизни, даже самым суровым. Откуда берётся в человеке эта способность к выживанию? Откуда такая жажда жизни? Человек находит смысл существования даже в самых неподходящих для этого условиях. И часто бывает так, что чем более суровы условия жизни, чем больше сил затрачивает человек, для того чтобы выжить, тем сильнее он ценит эту жизнь.    Зимой жизнь в горах как бы замирает. Жители горных селений в течение всего тёплого времени года готовятся к зиме. Заготавливают дрова, очень дорогие в этих краях, запасают впрок провиант для себя и корм для скота. Здешние горы, не самое удобное место для земледелия и животноводства, но, тем не менее, испокон веков люди практикуют здесь и то, и другое. Выращивают рис, пшеницу, рожь, ячмень, овощные и бахчёвые культуры, фрукты. Прилагаются огромные усилия, чтобы получить довольно скромный по обычным меркам урожай. Здесь пасут овец и крупнорогатый скот - дающий молоко и мясо. Содержат птицу, в основном кур. Волы заменяют здесь трактора. С их помощью пашут землю, а также обмолачивают зерно. При этом запряженные парой волы ходят по кругу волоча за собой тяжёлое бревно. Когда смотришь на это, с трудом верится, что на дворе конец двадцатого столетия. Лошади здесь являются как средством передвижения, так и рабочей силой при производстве земледельческих работ. Ослы служат транспортным средством и используются в основном как для передвижения верхом, так и для перевозки грузов вьючным и тягловым способом. Свиней здесь не держат. Мясо свиньи у мусульман считается нечистой пищей.    Иногда в эти места заходят караваны, снаряжённые из верблюдов. Эти выносливые, сильные, животные ассоциируются у меня с пустыней, и было как-то непривычно видеть их, горделиво бредущими, среди заснеженных гор. Они проходят сотни километров в жару и в холод, через пески и горные перевалы, перевозят самые разные грузы, товары. В этой стране, где напрочь отсутствуют железные дороги, да и автодороги проложены далеко не везде, караваны идеальное средство для перемещения грузов. Вот и используют здесь с незапамятных времён вьючных животных. Пусть скорость невелика, зато высока проходимость.    Весь этот регион покрыт плотной сетью больших и малых караванных путей и троп. С юга на север, с востока на запад и обратно ежедневно в течение многих веков возят торговцы свои товары. На Востоке торговля всегда считалась самым прибыльным делом. Даже здесь, в этом захолустье, товарообмен идёт как на внутреннем, так и на внешнем рынке.       Провинция Бадахшан, столицей которой является Файзабад, граничит на севере с Таджикистаном, на востоке с Пакистаном. Есть также небольшой участок на северо-востоке граничащий с Китаем. В условиях войны, наряду с традиционными для Востока товарами, караваны стали использоваться оппозицией для перевозки оружия и боеприпасов. Китай и Пакистан щедро снабжали здешних борцов с официальным режимом, всем необходимым. Да и находящиеся далеко отсюда страны-члены Северо -Атлантического альянса всеми силами противились зарождению в Азии ещё одного Социалистического государства. С середины восьмидесятых в Афганистан начали поступать всё более совершенные виды оружия. Вот и шли сюда тайными тропами, невзирая на капризы погоды, караваны, груженные смертоносной поклажей.    Контролировать всю протяженность границы в условиях гор и пустынь не представлялось возможным. Поэтому стратегия противодействия проникновению военной помощи извне, базировалась на контроле маршрутов движения моджахедов и караванов снабжения.    Дабы сделать борьбу с мятежниками более эффективной, разведывательное управление Советских войск проводило активную работу по расширению своей агентурной сети. С наступлением зимы условия службы в частях ОКСВА¹, также заметно осложнялись.    Заставы, находящиеся в основном в стратегически важных пунктах, несли боевое дежурство и днём и ночью. Даже морозными зимними ночами, на путях наиболее вероятного перемещения 'духовских' караванов, продолжали устраиваться засады. Доставка продовольствия, топлива, боеприпасов в отдалённые гарнизоны, была затруднена. Плохая погода порой делала невозможным использование вертолётов.    860й Отдельный Мотострелковый Полк (860 ОМСП), дислоцировавшийся в провинции Бадахшан, считался одной из самых сложных в плане снабжения Советских частей на территории Афганистана. Труднопроходимая, большей частью грунтовая дорога, изобиловала сложными участками и постоянно минировалась душманами. Прохождение колонны на Файзабад было непростым испытанием, как для командования, так и для всего личного состава полка. Ввиду того, что из-за разлива реки Кокчи, часть дороги затапливало    ___________________________________________________________________________    ¹ОКСВА- Ограниченный Контингент Советских Войск в Афганистане.       водой, провести по этому маршруту колонну можно было только после понижения уровня реки. Обычно это мероприятие проводилось в конце лета, начале осени. Чтобы не позволить духам обстреливать колонну, большая часть людей, была вынуждена почти целый месяц, находиться в горах, и жить в окопах, контролируя господствующие высоты. В остальное время снабжение полка осуществлялось по воздуху. Выручали лётчики. Благо в Файзабаде был аэропорт.       Глава 6. Кишим.    В первых числах декабря курс молодого бойца завершился. Учебные роты расформировали. Ребят распределили по подразделениям. Те, кто оставался в полку, уже 'тащили' службу в ротах и отдельных взводах, вникали в тонкости армейского жития-бытия. Меня всё-таки направляли в Кишим, и мы находились в ожидании вертолётов.    Наш 'замок' Толик демобилизовался. В день отправки мы впервые увидели его одетым в парадную форму и шинель с артиллеристскими петлицами. В руке он держал дипломат. Обнялись на прощание.    - Ну бывайте мужики...    - Давай Толян! Спасибо тебе за всё! Удачи на гражданке! Оторвись там за нас по полной!    - Ничего скоро сами оторвётесь... Берегите себя...    - Не боись, прорвёмся!    Анатолий запрыгнул в кузов грузового автомобиля, где находилось ещё несколько дембелей. Они подхватили его дипломат и помогли ему взобраться. Он ещё раз обернулся, помахав нам рукой. Машина, меся колесами глину, смешанную с выпавшим ночью снегом, покатила по грунтовой дороге, подпрыгивая на ухабах и раскачиваясь из стороны в сторону. Мы ещё некоторое время смотрели вслед удаляющемуся грузовику. Его вид вызывал во мне двоякое чувство - радость за тех, кто в нём, и тоска от осознания того, как далеко нам до того дня, когда мы, вот также отправимся домой. Наконец машина повернула направо в сторону КПП и исчезла из поля зрения. Мы возвратились в свою палатку.    В один из солнечных, декабрьских дней, нас привезли на взлётку. Пока мы ждали вертушки, у меня сильно разболелся живот. Поблизости туалета не оказалось, а так как вылет мог произойти в любой момент, отлучаться не рекомендовалось. Мы не улетали как нарочно долго, около получаса. Когда же стало совсем невмоготу, я хотел отойти, и присесть тут же за уложенными штабелями деревянными ящиками из-под боеприпасов. Не знаю, были они пустыми или нет, но как только я вознамерился претворить свой замысел в действие, дали команду на посадку в вертолёты. Облом получился жёсткий.    Полёт до Кишима показался мне бесконечно долгим. Меня аж пот прошиб. Очень уж мне не хотелось, чтобы моё появление в новом месте стало позорным. В Кишиме мне предстояло служить еще, по крайней мере, полтора года, и в первый же день прославиться подобным образом было бы ой как некстати. Грешным делом я уже подумывал, оставить небольшой 'презент' вертолётчикам. Но ни ведра, ни ещё чего-нибудь подходящего на борту не оказалось. На всём протяжении полёта я боролся со своей 'внутренней природой', и даже не мог толком рассмотреть то, что делалось за иллюминаторами.    Вертолеты сначала летели высоко, но в какой-то момент один за другим нырнув вниз, юркнули в ущелье и полетели, виртуозно лавируя между сопок. С правой стороны почти вровень с нами проплыла сопка, на вершине которой располагалась застава. Ближайший к нам склон был изрыт воронками от взрывов. Этот факт очень красноречиво говорил об интенсивности боевых действий в этих местах.    -Час от часу не легче, - мелькнуло у меня в голове.    Солдаты, находящиеся на заставе, радостно махали пролетающим вертолётам руками. Я совершенно не разделял их радости, и в буквальном смысле, с нетерпением ожидал приземления. Когда наш вертолет наконец-то приземлился и дверца отворилась к ней за почтой и продуктами, хлынула толпа солдат. Я пулей выскочил наружу. Первыми, произнесёнными мною в Кишиме словами, были: 'А туалет здесь где?!'    Мне указали на находящееся неподалёку одиноко стоящее, сколоченное из досок сооружение. Я галопом сиганул к нему, на ходу перемахнув траншею в полный профиль. Подбегая к туалету, я боялся, что он окажется занятым. К счастью, мои опасения оказались напрасными.    Определили меня во взвод снабжения батальона. Со мною вместе туда же попали Санёк Племянов из Рыбинска, таджик Раджабов Анвар и Исмаилов Алишер из Намангана.    Как я уже говорил выше, мы с Алишером служили вместе в учебной части. Он был в отделении, командиром которого какое-то время приходилось быть мне. Роста он был выше среднего, крепкого сложения. Немного скуластое лицо правильной формы. Большие чёрные глаза и такие же чёрные как смоль волосы ёжиком. В учебке, в отделении, которым командовал я, было несколько ребят из Намангана. Все они очень плохо говорили по-русски, и часто пытались использовать это как уважительную причину в случае, если что-то складывалось не так. С тех пор как мы попали в Афганистан, Алишер старался держаться рядом со мной. Я был единственным человеком из тех, кого он знал в течение относительно длительного времени. Если у него что-то не ладилось, он обращался ко мне за советом или помощью. Учился он быстро, всё схватывал на лету. С Сашкой Племяновым мы познакомились уже в Файзабаде. Он оказался компанейским и толковым парнем.    Землянка взвода снабжения находилась в ряду других - между землянками особиста и офицерской столовой. Спуск к землянке был в пять-шесть ступеней. За дверью небольшой коридорчик - тамбур, ведущий вправо в основное помещение. Размер спального помещения был примерно пять на пять и высотой около двух с половиной метров. Слева у входа располагалась 'пирамида' с оружием и боеприпасами, в которой находилось около десяти единиц АК-74 и один пулемёт Калашникова или ПК. Снизу на небольшой полке были аккуратно сложены подсумки с автоматными магазинами, в каждом четыре рожка по тридцать патронов. Здесь же хранились комплекты химзащиты.    Далее, изголовьем к левой стене стояли несколько двухъярусных солдатских кроватей. В дальнем правом углу располагались ещё две или три такие кровати, изголовьем к правой стене. Между кроватями у дальней стены был втиснут письменный стол. В комнате было два оконца, служивших днём источником света. Одно располагалось под потолком, в дальней стене над письменным столом, другое - в стене справа, недалеко от входной двери. Так как помещение было небольшого размера, обогревала его одна печка - 'буржуйка'. Находилась она справа от входа.    Встретили нас как родных. Накормили вкусным супом, принесённым из офицерской столовой, в которой только что закончился обед. Суп был приготовлен из очень тонкой вермишели. Картошка была нарезана ровными маленькими кубиками. Батон из вакуумной целлофановой упаковки слегка отдавал спиртом. Такой хлеб я ел первый и последний раз за всю свою службу.    Нам сообщили, что повар из офицерской столовой, приготовивший этот замечательный суп, отправился на дембель, теми же вертолётами, на которых прибыли мы. По-видимому, это было последнее приготовленное им на чужбине блюдо.    Когда мы пообедали, один из 'снабженцев' - Толик Провоторов, позвал с собой Алишера и меня. Он решил показать нам солдатскую и офицерскую столовые, где нам предстояло кашеварить. Толик до нашего прибытия готовил на солдатской кухне и страшно обрадовался тому, что прислали двух поваров.    - Вот классно!..- делился Толик с друзьями своей радостью. - Теперь одного поваром на ПАКи¹ поставят, другого в офицерскую столовую, а я им быстренько покажу, что и как, а сам буду кайфовать... Лафа!    Толик показался мне весёлым и общительным парнем. Худощавый и подвижный, словно на шарнирах, не упускающий возможность отпустить какую-нибудь словесную остроту. Светло-русые, слегка волнистые волосы, сильно выраженный кадык, играющий в такт произносимым им словам. Роста он был высокого - за метр восемьдесят. Однако был во взводе снабжения ещё один солдат, который сразу же привлекал внимание своим высоким ростом. Звали его Дима, фамилия Костин. Как я узнал позже, рост его составлял два метра и три сантиметра. Родом он был из Волгограда. На гражданке занимался баскетболом.    Кишимский гарнизон, на территории которого размещался 3й МСБ, 860 го ОМСП, представлял собой почти квадрат со стороной около трёхсот метров. По всему периметру проходило минное поле, расположенное между двумя рядами колючей проволоки, натянутой на столбики из железобетона высотою метр с небольшим. Расстояние между внешним и внутренним проволочным заграждением было метров десять. Поле давно заросло густой травой, чертополохом, местами кустарником и тростником. Оно было заминировано противопехотными минами, как нажимного действия, так и осколочными минами растяжками, которые взрывались при зацепе, тонкой стальной проволоки, едва заметной даже днём. Почти по центру с севера на юг, гарнизон пересекала дорога, ведущая из Файзабада. Эта дорога была главной транспортной артерией Бадахшана соединявшей его с остальной территорией страны. У северного въезда в периметр, справа от дороги, если смотреть на север, на небольшом пригорке, располагался пост, сооруженный из глины и камня, и именуемый - второй КПП. Первый контрольно пропускной пункт находился у южного въезда, справа от дороги, если смотреть на юг. Это была небольшая башенка, так же вылепленная из камня и глины, с крышей из досок и камыша, вымазанных толстым слоем глины. По обеим сторонам дороги росли деревья, преимущественно вязы, талы и ясени. Метрах в двухстах от первого КПП, начинался уездный город Кишим. Сказать по правде, назвать его городом можно было с большой натяжкой. По нашим меркам, это был обычный кишлак. Самыми высокими здесь, были, пожалуй, двухэтажное управление ХАД², и ещё несколько домов. Западная граница расположения батальона проходила по заболоченной местности, сплошь заросшей камышом, достигающим трёх-четырёх метров в высоту. Этот густой камышовый 'лес', длиной метров триста и шириной метров восемьдесят, скрывал минное поле от обзора. В эти заросли было опасно соваться, так как никто не знал точных границ минного поля. Поговаривали, что помимо нашего минного поля кое-где остались и мины от некогда дислоцировавшихся на этом месте подразделений Кундузского разведбата.    Здесь находился, стратегически важный для всего батальона объект - родник с кристально чистой и холодной водой. Вода родника сохраняла свежесть и чистоту даже в самую жаркую погоду. Охраняли 'Родник' солдаты из миномётной батареи. Их наблюдательный пост располагался, на втором уровне глинобитной башни. Башенка эта в высоту была метров пять-шесть. Камыши подходили вплотную к самой башне. Представляю, как жутко было нести боевое дежурство на этом посту в тёмное время суток, особенно в ветреную погоду. Заросли камыша колыхались, подобно морским волнам, при этом, шелестя жёсткими листьями и полыми стеблями, издавая шорохи и прочие таинственные звуки, заставляя часовых напряжённо вслушиваться и всматриваться в эту кажущуюся живой массу. Наверняка, время    ____________________________________________________________________________    ¹ПАК - полевая автомобильная кухня. ²ХАД - (дари -Хадамат-э амниййат-э давлати - Служба государственной безопасности) - название службы гос. безопасности в Демократической Республике Афганистан.       смены караула или наступление рассвета было настоящим облегчением для солдат, дежуривших на этом посту.    Толик Провоторов показал нам столовую и солдатскую кухню. Солдатская столовая находилась неподалёку от родника. Это было помещение, стены которого были сооружены из камня и глины, оконные проёмы были прямоугольной формы, вытянуты в горизонтальном направлении, высотой около полуметра и длиной метр-полтора. Застеклены они были литровыми банками, уложенными днищами наружу. Банки располагались рядами - один поверх другого, скреплялись между собой при помощи раствора из глины, в результате получилось нечто, напоминающее стеклоблоки и пчелиные соты. Столовая была разделена на отсеки. У каждого подразделения был свой отсек, где располагались дощатые столы и скамейки, опорой которым служили вкопанные в землю гильзы от танковых снарядов. Места были рассчитаны по количеству солдат. Соответственно за ротами, коих в третьем батальоне было три - седьмая, восьмая и девятая, были закреплены более просторные помещения, а за отдельными взводами помещения поменьше. Отдельных взводов в батальоне было пять: взвод снабжения, связи, разведывательный взвод, зенитно - ракетный взвод (ЗРВ) и танковый. В столовой отдельные взводы ввиду небольшого количества солдат объединялись по два-три в отсеке. Седьмая рота занимала левый край столовой, затем шли места восьмой и девятой рот, в следующем располагались столы ЗРВ, танкистов и снабженцев,и наконец в крайнем правом помещении находились столы взвода связи и разведчиков.    Крыша столовой, как впрочем и крыши всех остальных сооружений третьего батальона, была сделана из досок от снарядных ящиков, уложенных по брёвнам. Сверху этот накат покрывался толстым слоем раствора из глины и соломенной трухи. Эта смесь в Азии называется саман и широко используется в строительстве, особенно в сельской местности. Также из самана возводят стены одноэтажных строений, делают заборы - дувалы. Его же используют как штукатурный раствор. Благодаря низкой теплопроводности, дома из глины получаются довольно удобными с точки зрения поддержания температурного баланса. Зимой в них относительно тепло, а летом прохладно. Несколькими метрами правее здания столовой стояли три автомобиля ЗиЛ-131, на базе которых были установлены полевые автомобильные кухни ПАК-200. Цифра - двести - означает, что одна такая машина может использоваться для приготовления пищи на двести человек. Стояли они к 'камышовому лесу' передом, а к батальону задом. В кунге одного из них и готовилась солдатская похлёбка. Остальные два были закрыты и использовались в очень редких случаях. От камышовых зарослей ПАКи отделял каменный забор. Он был около двух метров в высоту и левой своей частью примыкал к зданию столовой. Длиной он был метров пятнадцать. Справа, там, где забор заканчивался, стоял тракторный прицеп, предназаначенный для сбора и вывоза мусора со всего батальона.    После короткой экскурсии по солдатской кухне, мы вернулись к расположению взвода снабжения, рядом с которым, как уже говорилось, находилась офицерская столовая. Входная дверь столовой была обращена на запад. Сразу перед входом находился батальонный плац, на котором проходили общие построения и развод наряда. Помещение для приёма пищи было заглублено примерно сантиметров на семьдесят. Дверь была невысокая, к ней спускались три - четыре ступени. Толик вошёл, вернее сказать, нырнул внутрь. Мы за ним.    В помещении, размером примерно шесть на пять, находилось несколько столов, почти таких же, как и в солдатской столовой. Те, что располагались слева вдоль стен, буквой П, были длиной метра по три - три с половиной. Справа от входа вдоль боковой стены располагался стол поменьше. Как объяснил Толик, за маленьким столом принимали пищу офицеры штаба батальона, за другими - все остальные. Дальше располагалась, собственно, кухня, в которую вела дверь, находящаяся в правой части дальней от входа стены. Чуть левее этой двери находилось раздаточное окошко. Кухня имела размер около шести метров в длину и примерно два с половиной в ширину. Дверь открывалась вправо внутрь кухни, сразу у двери, вдоль правой стены находился разделочный стол. Слева, у стены граничащей с обеденным залом, располагалась небольшая полевая кухня КП-75, с одним котлом для первого, другим - для второго, и бачком для приготовления горячих напитков. Топливом для этой системы служила солярка. Солярка заливалась в топливный бачок снабжённый насосом для нагнетания давления. Из этого бачка топливо поступало в форсунку, где нагревалось в змеевике, и в разогретом состоянии распылялась через сопло, образуя огненный факел. Из корпуса полевой кухни, через крышу, выходила асбестовая труба, по которой дым выходил наружу. Копоть от сгорания солярки просачивалась через щели в корпусе печи, в результате чего верхняя часть стен и потолок кухни были чёрными от гари.    - Как там тебя зовут? - ещё раз спросил меня Анатолий.    - Аким, - ответил я.    - Короче... Ты будешь поваром в офицерской столовой... - тоном, не терпящим возражений, произнёс Толик. Он немного тянул слова и говорил слегка через нос. Такая манера говорить была распространена среди уличной шпаны и у нас в Ташкенте.    Он продолжал: 'У тебя здесь есть три помощника - кочегар, официант и посудомойщик. Скоро обед, я тебя с ними познакомлю. Твоя задача три раза в день готовить еду для офицеров, их здесь около пятидесяти человек. Каждый раз надо будет уточнять в штабе, у дежурного по батальону, на сколько именно человек готовить. Главное, чтобы они оставались довольны. Первое время я буду тебе помогать, покажу, что к чему. А потом уже сам будешь 'шуршать'.    Я понимал, что в сложившихся обстоятельствах у меня не было лучшей альтернативы. Во время обучения в военной школе поваров нас не очень-то баловали практическими занятиями по приготовлению пищи. Чаще мы были задействованы на всяких хозяйственных работах. Иногда, правда, случалось готовить и мне, скажем, какой-нибудь кулинарный шедевр наподобие картофельного пюре или компота из сухофруктов. Небольшой навык в приготовлении пищи у меня всё же имелся. Семья у нас была большая, и дети часто помогали маме готовить еду. Пожарить картошку или яичницу, сварить какой-нибудь простецкий супчик труда для меня не составляло. До армии, на аэродроме 'Аранчи' Ташкентского авиаспортклуба, где мы занимались парашютным спортом, нам нередко приходилось заботиться о пропитании самостоятельно. Иногда мы с друзьями выезжали в горы где жили в палатках и готовили пищу в котелках на костре. Всё это могло оказать мне сейчас большую помощь. Единственной проблемой было то, что я никогда не готовил на такое количество людей, но это уже были детали. Учиться придётся очень быстро, на ходу.    Алишера Толик планировал назначить поваром на ПАКи в солдатскую столовую. Там расклад был несколько иной. Готовить нужно было примерно на двести пятьдесят человек, особых деликатесов там никто не требовал, просто готовить из того, что выдавалось на продовольственном складе.    - Но если уж совсем уж какую-нибудь чуму приготовишь... - инструктируя Алишера, развёл руками Толик. - Тут уж конечно можно от солдат батальона и в бубен получить.    В помощь повару на солдатскую кухню назначался наряд из числа солдат, в количестве четырёх человек. Они должны были натаскать на кухню воды, помочь повару получить на складе продукты принести их на кухню, сделать заготовку, т. е. почистить овощи, перебрать крупу. Еду раскладывали в специальные металлические термосы, внутренняя часть которых ёмкостью десять литров была изготовлена из нержавеющей стали. У каждого подразделения были свои собственные термосы, исходя из количества ртов. Накрывать на столы должен был наряд по подразделению, во главе с дежурным.    Между тем, пока мы совершали ознакомление с пищеблоком батальона, приблизилось время обеда. Толик повёл нас на продовольственный склад за продуктами для приготовления пищи. Предварительно он послал одного бойца из нашего взвода - Колю, за нарядом по солдатской кухне. Тот быстрым шагом отправился в сторону ПАКов.    - Бегом Екамазов! - прикрикнул на него Толик.    Солдатик, не оборачиваясь, перешёл на легкую трусцу, лениво передвигая полусогнутыми ногами, шаркая при этом кирзовыми сапогами по земле. Большая пластмассовая фляга в чехле из ткани защитного цвета, висящая на его ремне, смешно запрыгала, раскачиваясь из стороны в сторону.    По пути на склад, Толик подошёл к одной из землянок, находящихся тут же возле плаца и постучал в дверь. Через минуту дверь отворилась, и на пороге появился прапорщик, которого мы уже видели здесь. Именно он привёл нас в землянку взвода снабжения по прибытию. Мы с Алишером, как того требовал устав, козырнули прапорщику.    - Рядовой Тагиров.    - Рядовой Исмаилов, - ответил Алишер с заметным акцентом. Ему всё еще с трудом давалась речь на русском языке.    - Прапорщик Сагайдак, - представился он.    Сейчас представилась возможность рассмотреть его получше. Среднего роста, суховатый и жилистый, лет сорока на вид, серо-зелёные глаза на загорелом, скуластом лице. Кепка и полевая форма были выцветшими от солнца и многократной стирки. Волосы, брови и усы, были такого же соломенного цвета. Под хэбэшкой надет десантный тельник. Прапорщик производил впечатление человека спокойного и доброжелательного. Щурясь от солнечного света, он окинул нас любопытным взглядом.    - Что Провоторов, молодая смена? - озорно подмигнув нам с Алишером, и переведя взгляд на Толика, спросил он.    - Да, вот двух поваров прислали. Я им всё показал. Вот этого на ПАКи хочу попробовать... А этого, - он кивнул в мою сторону,- в офицерскую столовую... Ну, конечно под моим чутким руководством. Так что, думаю, всё будет чики-чики.    - Ну, вот и отлично, - прикрывая за собой дверь, сказал обитатель землянки.    Склад располагался неподалёку и пока мы шли к нему прапорщик задавал нам вопросы, откуда мы родом, чем занимались на гражданке. Когда прапорщик Сагайдак отпирал дверь склада, к нам подошёл солдат невысокого роста. На его одежде, особенно в области передней поверхности бёдер, у карманов штанов и нижней части рукавов имелись следы засаленности и копоти.    - Познакомься,- обратился ко мне Толик, кивая в сторону подошедшего. - Это 'Кардан', кочегар из офицерской столовой. Будет тебе помогать. С ним не пропадёшь...    'Кардан' был ростом не выше метра шестидесяти. Коренастый, форма сидела на нём мешковато. Шапка тоже была как будто примята. Волосы тёмно-русые, густые брови, глаза дымчатого цвета, взгляд тяжёлый, буд-то бы размытый. Тут подоспел наряд из солдатской столовой. Получили продукты. 'Кардан' помог мне отнести всё в офицерскую столовую. Толик вкратце распорядился, что нужно делать.    - Слышь 'Кардан', ты пока печку запали, на первое и на чай воды нагрей. Картошку, лук почистите. Я сейчас Алишеру в солдатской кухне быстро покажу, что и как, и приду к вам. Только смотрите, продукты не прощёлкайте¹. Когда мы вернулись в столовую из склада, там находились ещё два солдата, один азиатской, а второй европейской наружности. Мы поздоровались с ними. Один из них, узбек по национальности, оказался из Хорезма. Смуглолицый, пухлощёкий и немногословный, глаза чёрные колючие. Своей манерой всё    ____________________________________________________________________________    ¹Прощёлкать коробкой - на солдатском жаргоне означает, допустить непростительную оплошность, потерять бдительность, утратить в результате неосмотрительности что-либо ценное.       время избегать прямого взгляда он напоминал мне хитроватого визиря - персонаж восточных сказок. Служил он в миномётной батарее, а в офицерской столовой исполнял обязанности официанта. Другой, светловолосый, немного полноватый, с серо-голубыми глазами на круглом, добродушном лице, как оказалось, был родом с Украины. Служил он в девятой МСР, а здесь был посудомойщиком. Первого звали Рахим, ко второму все обращались по фамилии - Дядюра.    'Кардан' разжёг форсунку полевой кухни, официант занялся уборкой в обеденном зале, а мы с Дядюрой принялись чистить лук и картошку. Морковь была консервированная, в литровых жестяных банках, бланшированная в подсолнечном масле. Дядюра оказался очень словоохотливым, сразу начал вводить меня в курс дела. Пока мы чистили овощи, он выдал очень много информации о том, как обстоят дела в батальоне. Поведал о местных нравах, солдатских обычаях, о дедовщине. Оказалось, что вертолеты, прилетавшие сегодня и привёзшие нас, забрали последнюю партию солдат отслуживших свой срок. Сам Дядюра, впрочем, как и Рахим с 'Карданом', а также Толик Провоторов, только отслужили свои первые полгода в Афгане, или, как здесь говорили, 'отколпачили' своё. Теперь всю самую неприятную и тяжёлую, касающуюся в основном бытовых вопросов, часть солдатской службы, должен будет взвалить на свои плечи наш призыв.    - С 'колпаками' тут не церемонятся, будете летать как трассера, - продолжал Дядюра.- Дедовщина здесь дикая, в ротах вообще мрак, полный беспредел. В отдельных взводах, правда, не лучше, требования строже. Вон Толян, да и вообще весь его призыв знаешь, как летали... И Диман, несмотря на то, что ростом больше двух метров 'колпачил' по полной программе. Тут в батальоне землячества нет... Старший призыв управляет младшими по сроку службы. Один из 'молодых' запорет что-нибудь, всех застроят и навешают хороших. Нас жестоко колотили. Били по поводу и без. Сейчас новые 'колпаки' прибыли, сразу полегчало.    Рассказ посудомойщика наводил меня на невесёлые размышления. Всё бы ничего, если бы я тоже не относился к этим самым новым 'колпакам'. Дедовщина была неприятной и унизительной частью армейской жизни советского периода. Откуда она взялась в войсках? В чём основная причина возникновения этого явления? На этот счёт есть несколько версий. Мне были известны две. Одна из них гласила: в тот период, когда срок срочной службы в рядах Советской армии был сокращён с трёх до двух лет, и тем, кто отслужил один год, сообщили, что они будут дослуживать положенные два года, наравне с теми, кто только призвался, это им очень сильно не понравилось. В отместку за такую 'историческую несправедливость', они решили создать новобранцам жесткие условия существования, дабы хоть как-то компенсировать моральный и физический ущерб. Потом эта традиция начала применяться в отношении каждого нового призыва.    Другая версия кажется мне более правдоподобной. Дедовщина появилась в Советской армии под влиянием уголовного мира. До какого-то момента молодых людей, имеющих за плечами судимость, не брали в армию. Но в стране, где почти четверть населения привлекалась к уголовной ответственности, трудно было бы полностью оградить армию от присутствия в её рядах тех, кто так или иначе, соприкасался с 'той жизнью'. В результате такой интеграции многие порядки и 'законы' тюремной системы, перекочевали в войска. Если присмотреться внимательнее, можно разглядеть немало общего в жизни обоих сообществ.    Ещё на гражданке я слышал много историй о дедовщине от своих знакомых, вернувшихся из армии. Мне само это явление представлялось несправедливым и уродливым с одной стороны, но вполне объяснимым и естественным - с другой. Казалось бы, само понятие - армия, говорит о некой сплочённой структуре, которая призвана, в случае необходимости, стать основной силой для защиты страны от посягательств извне. Следовательно, все составляющие этой структуры должны уважать и всячески поддерживать друг друга. Но на деле довольно часто всё происходило с точностью до наоборот. В Советской Армии, впрочем, как и в любой другой, существовало деление на рода войск по элитарному признаку. Одни считали себя несравнимо выше других. Например, когда я проходил службу в учебной части, которая находилась в городе Чирчик Ташкентской области, там была гарнизонная гауптвахта. Караул, в соответствие с графиком, несли представители различных подразделений. Хуже всего обитателям 'губы' приходилось, когда в караул заступали десантники из Чирчикской Десантно-Штурмовой Бригады. Эти бравые ребята, чувствуя свою исключительность, особо не церемонились со штрафниками, представляющими другие рода войск. Бывало десантники воспитывали их, отрабатывая приемы рукопашного боя. Вот такое армейское братство.    В связи с этим вспоминается мне одна показательная история. В учебке со мной служили ребята из разных, порой самых отдалённых уголков Советского Союза. Однажды, Алик Файзуллин призванный из Магадана, Бичурин Санёк из Ижевска и ещё пара солдат, решили пойти в 'самоход'. Кстати, подходили и ко мне с этим предложением.    - Мы место одно заприметили... - говорят. - Виноград там, дамский пальчик, уже поспел. В самый цвет! Есть желание поживиться?    Я, как и мои товарищи из Ташкента - Фаиль Ахметшин и Ким Лёня ответили отказом. Виноград не представлялся нам поводом достаточным для того, чтобы подвергаться риску попасть на 'губу', ибо мы выросли на благодатной узбекской земле, где этого добра было завались.    - Только вы там поаккуратней. - посоветовали мы, понимая, что полностью отговорить их от этой затеи не удастся. - Сегодня десантура дежурит по гарнизону. Смотрите, не нарвитесь на их патрули.    Как в воду смотрели. Искали их потом долго, по всему Чирчику. Нашлись наши 'охотники за виноградом' только на следующий день. Лица их представляли собой, страшное зрелище. Как будто на плечах у каждого из них, вместо головы, находится большая слива, с узкими прорезями в тех местах, где должны располагаться глаза и рот. Расплывшиеся носы сравнялись с остальной распухшей поверхностью лица. Короче говоря, не позавидуешь. Потом они рассказали, что напоролись на патруль десантников, которые не упустили шанс применить на практике навыки, полученные на тренировках по рукопашке. После этого горе-гуляк привели в расположение ДШБ, где они выполняли различные работы по благоустройству территории части. Пока они там работали, солдаты-десантники всячески выражали им своё презрение, кто словом, а кто и делом. Думаю, что ещё долго после этого упоминание о винограде сорта 'дамский пальчик', городе Чирчик и десантных войсках, вызывало самые нехорошие ассоциации у этих ребят.    Внутри различных армейских подразделений также царили свои порядки. Помимо иерархии по сроку службы, существовали земляческие группировки и конфликты на той или иной почве в армии происходили довольно часто. Мне думается, многие из этих проявлений не были бы возможны без молчаливого согласия военного руководства, коему, было на руку некоторое расслоение в воинской среде. Эта неоднородность служила одним из рычагов манипулирования военнослужащими и командование, при необходимости, могло использовать его в своих интересах. Но всё это объяснимо в условиях мирной жизни. Здесь же, в условиях боевых действий, когда от сплочённости, взаимовыручки зависит очень много, такая разрозненность казалась невозможной. Что ж, посмотрим, как обстоят дела на самом деле. Изнутри так сказать.    Пришёл Толик. Быстро сварганил из подготовленных нами продуктов обед, по ходу вводя меня в курс дела. Понимая, что отвертеться от должности повара не удастся, я старался всё мотать на ус.    Офицеры приходили на обед небольшими группами и по одному. Толик раскладывал еду, или как здесь говорили рубон, в пластиковые тарелки. Официант молча разносил её посетителям, попутно принося из зала использованную посуду. Некоторые из офицеров обращались за добавкой. Пока шёл обед, Толик знакомил меня с офицерским составом батальона. Сразу всех я запомнить не мог, да от меня этого и не требовалось. Уже через неделю я знал всех по званию и фамилии, а также по подразделениям и должностям.       Глава 7.Будни.    Таким образом, я стал поваром на офицерской кухне. Когда возникали сложности, я спрашивал совета у Толика. Он в свою очередь не мог нарадоваться, что полностью освободился от работ на кухне. Кроме готовки, в мои обязанности входило также составление раскладки для солдатской и офицерской кухонь. Продовольственная раскладка - своеобразный документ дающий возможность точно рассчитать количество продуктов, используемых в соответствие с продовольственными нормами при приготовлении еды. Писанина меня, конечно, напрягала, но жаловаться было некому.    Кочегар 'Кардан', посудомойщик Дядюра и официант Рахим замечательно справлялись со своими обязанностями. Хотя все три моих помощника были на полгода старше меня по сроку службы, особо они не артачились, и мне не приходилось повторять что-либо дважды. В основном они всё делали самостоятельно, от работы не увиливали и помогали мне. Каждый из них ценил своё рабочее место, ибо работа в столовой освобождала их от несения караульной службы. По мне же, служба в столовой была очень обременительной. Готовить на пятьдесят человек трижды в день. Всё во мне было против этого. Служба поваром - это совсем не то, о чём я мечтал, к чему готовился до армии. Но поделать с этим я ничего не мог. Пришлось смириться и принять свою участь.    Мало помалу служба входила в своё привычное русло. Первую неделю новоиспечённые 'черпаки' (то есть те, кто отслужил год в армии) из взвода снабжения, посвящали нас - 'колпаков', в премудрости службы. Помимо работы в столовой, приходилось успевать и многое другое. Днём мы были заняты уборкой территории вокруг расположения взвода, внутри землянки, помогали старшим в ремонте техники и других работах. Племянов Саша оказывал помощь Гайрату в заправке и обслуживании батальонного дизель-генератора.    Нам наконец выдали оружие - автоматы АК-74. По ночам мы охраняли территорию, на которой располагались два продовольственных склада, склад горюче смазочных материалов, землянка нашего взвода, офицерская столовая, землянка командира и старшины взвода. Короче говоря, мы были загружены по уши, но 'черпаки' предупредили нас, о том, что всё это пока только цветочки.    В одно из первых своих дежурств, проходя мимо продсклада, я решил закурить. Было около полуночи. Ночь была ясная и морозная, но Луны на небе не было. Достав сигарету, я прикурил, и когда сделал несколько затяжек, где-то рядом что-то дважды просвистело и шлёпнуло в глинобитную стену склада. Я не успел и ухом повести. Дневальный восьмой роты, стоявший под 'грибком' неподалёку, тут же упал на землю и крикнул мне: 'Ложись, придурок!' Я посмотрел на него с недоверием, но поспешил последовать его примеру.    - Сигарету потуши! Не слышишь что ли, стреляют! - добавил он. Я подчинился.    Лежать на земле, ползать по подмерзающей глине, несколько непривычно для современного человека. Но на войне приходится быстро всему учиться, иначе беда! Немного погодя, когда всё успокоилось, я подошёл к дневальному. Мы разговорились. Он посоветовал не курить по ночам на улице, и показал способ, как при курении прятать огонёк сигареты внутри кулака.    -Огонёк от сигареты ночью видно дальше, чем за километр,- многозначительно сказал он. - Хорошо, что не попали в тебя...    Если первая часть его фразы вызвала у меня некоторое недоверие, то со второй частью я был полностью согласен. Поблагодарив его за урок, который запомнил на всю службу, я продолжил патрулирование. Для меня так и осталось загадкой из какого оружия и откуда стреляли, ведь несмотря на полную тишину, звука выстрела даже не было слышно.    Прошла неделя со дня моего приезда в Кишим. Вечером после отбоя 'черпаки' подняли и построили нас - вновь прибывших. Они нашли какой-то притянутый за уши повод, мол: 'Развели тут бардак! Совсем 'колпаки' распустились!' - и после примерно такого вот короткого вступления, поколотили нас.    Участвовали в этом мероприятии все 'черпаки'. Удивительно было наблюдать, как изменяется человек, его голос, выражение лица, когда, используя своё преимущество, учиняет расправу над другими. Ещё вчера, даже сегодня днём, это были совсем другие люди, обычные благожелательные ребята. Они улыбались тебе, шутили, но уже вынашивали замысел по установлению барьера между ними и нами. Били со знанием дела, не оставляя видимых следов. Удары по лицу наносили открытой ладонью наотмашь, по животу и рёбрам кулаками.    Я смотрел, как багровеет, искажается от ненависти лицо Толика Провоторова, как вздуваются вены на висках и шее, и это превращение показалось мне поразительным. А ведь был таким приветливым, в доску своим парнем, как и все остальные, впрочем. Но показывать что тебе страшно, больно или неприятно было нельзя. Если проявишь хоть малейшие признаки страха, то станешь объектом для постоянных нападок.    Пока нас колотили, я старался никак не выражать своих эмоций: ни звуком, ни мимикой. Причём если бы дело происходило при других обстоятельствах или один на один, то из всего старшего призыва, реальным противником для меня, мог бы стать, пожалуй, только Костин Дима. Думаю стальных я, одолел бы без особого труда. Однако они использовали против нас своё главное преимущество, они были вместе, а мы пока ещё порознь. Полгода они 'колпачили', совместно решая нелёгкие задачи, которыми так богата жизнь каждого солдата в начале службы. Вместе они 'получали' от своих 'старичков'. Это позволило им сплотиться, понять, чего стоит каждый из них. И вот настало время сбросить унизительное ярмо и почувствовать что всё, пережитое было не напрасно. Теперь наконец-то они могли переложить бремя 'колпачества' на наши плечи, и их первоочередной задачей было показать нам, кто в доме хозяин.    Экзекуция продолжалась недолго, наверное, минут пять - десять. Тем не менее этого времени оказалось более чем достаточно, чтобы разрушить мою прежнюю картину мира, и заменить её новой, пронзительно отрезвляющей реальностью.    Потом нам дали команду ложиться спать. Несмотря на усталость, мне долго ещё не спалось. Меня переполняли эмоции. Почему с нами так обращались? Что даёт им такое право? Внутри шла борьба, несогласие, протест с одной стороны, и рассудок с другой, говоривший о том, что такое отношение придётся терпеть целых полгода, пока не пришлют новое пополнение. Конечно, понять их было можно. Ещё несколько дней назад, точно так же, более старший призыв обходился с ними. И, вот сейчас они отрывались, упиваясь своей властью. Они прошли унижение, страх и боль, и мстили теперь за свое покоробленное чувство самоуважения, не задумываясь, впрочем, что тем самым только усугубляют положение дел. Жестокость и ненависть никого ещё не делали счастливее и лучше, скорее, напротив, у нормального человека усилилось бы ощущение внутренней пустоты. Но не в этом случае. Им было важно показать своё превосходство, расставить всё по своим местам, в соответствии с принятой в солдатской среде, системой иерархии.    Жестокость здесь считалась силой, и изменить существующий порядок было выше их сил. Да и откуда могло придти к двадцатилетнему мальчишке, брошенному судьбой в нечеловеческий водоворот, осознание того, что можно поступить иначе, отказаться от привычного стереотипа. Зачем? Здесь сложилась своя практика воспитания и взаимоотношений. Самый простой и действенный способ воздействия на более слабого - силовой; самый надёжный инструмент отношений - грубость. Грубость позволяет спрятать от других свои подлинные чувства, скрыть своё настоящее, человеческое лицо, свою душу. Понимать, прощать, помогать и поддерживать, пусть даже в ущерб собственной, сиюминутной выгоде, может только морально зрелый человек, не нуждающийся ни в чьей оценке и способный бросить вызов установленной системе отношений. Но в этих условиях чувство сострадания и сопереживания было непозволительной роскошью и другими, воспринималось бы как проявление слабости.    В этот вечер моему самомнению был нанесён серьёзный ущерб. Одолеваемый невесёлыми размышлениями, переполняемый эмоциями, с тяжестью на сердце, я через какое-то время уснул.    Утром следующего дня всё было уже по-другому. Теперь 'черпаки' открыто пользовались своей привилегией, всем видом и отношением демонстрируя нам, что мы находимся в совершенно неравном положении. Как выяснилось позже, здесь так заведено - дать молодым неделю для 'акклиматизации', а затем уже спрашивать с них по полной программе, как говорится 'за всю фигню'.    В самом начале службы в батальоне ко мне подошёл один солдат из восьмой роты, узбек по имени Мурад. Разговорились. По-русски он говорил хорошо. Оказалось, он мой земляк, мало того, жил до службы в Ташкенте, на одной со мной улице. Правда, улица у нас немаленькая, и всех живущих на ней знать в лицо невозможно. Жил он на другом конце, возле киностудии 'Узбекфильм'. Он тоже рассказал про существующие здесь порядки, сказал, что вмешаться за меня как за земляка не сможет. Не имеет права.    - Но если будет нужна какая другая помощь...Обращайся. Чем смогу, помогу.    На протяжении всей службы в батальоне мы с ним поддерживали добрые отношения. Хорошим он оказался человеком. Иногда, когда выдавалась свободная минута, сидели в курилке, вспоминали Ташкент.    Постепенно я привыкал к должности повара. Офицеры на мою стряпню не жаловались. По крайней мере, на вкус. Некоторые из них, особенно из гаубичной батареи, ребята недюжинных размеров, роптали по поводу величины порций. На что я им резонно отвечал, мол, сколько продуктов дают, столько и готовлю. Невдомёк было им, что помимо офицеров батальона и персонала, обслуживающего офицерскую столовую, мне нужно было кормить ещё и наших ненасытных 'черпаков'. А те, зажравшиеся рожи, позабывшие дорогу в солдатскую столовую, в свою очередь, то и дело 'возбухали' по поводу того, что их кормят обычной офицерской едой. Так что приходилось нам - 'колпакам', периодически готовить им что-нибудь изысканное.    Вообще кухня в армии - это всегда объект повышенного внимания, ибо солдат всегда голоден. А если голоден солдат второго периода службы, то это беда для 'молодых'. И дабы накормить своих 'черпаков', 'дедов' и 'дембелей', 'колпаки' батальона неустанно были заняты решением продовольственной проблемы. Ну где же ещё солдат может раздобыть что-нибудь съестное, как не на кухне. Вот и приходилось всё время быть на стороже. Охотники за продуктами из мотострелковых рот после нескольких неудачных визитов ко мне убедились в том, что в офицерской столовой им ловить особо нечего. Как правило я выпроваживал их ни с чем, не потому что жалко, а потому, что не мог подставить под удар себя и других 'колпаков' из нашего взвода. А вот 'молодёжь' из отдельных взводов заглядывала частенько. Со многими из них я был в хороших отношениях, и если мог, помогал.    Особенно мне нравились ребята из разведвзвода: Санёк Ратников, Боря Иванов по прозвищу 'Калмык", Хабиб и Ваня Решетников. Я завидовал им. Они были заняты настоящей службой. Разведчики частенько выходили на засады. Каждый раз, когда они уходили в горы, я волновался и переживал за них, а когда они целые и невредимые возвращались на следующий день, очень радовался. Потом, когда они приходили ко мне, с интересом расспрашивал их об операции. Часто заходили ребята из взвода связи - Азад, Сашка и Вовчик. С ними тоже всегда было интересно пообщаться.    С работниками по кухне мне, прямо скажем, повезло. Ребята они были понятливые и нам удавалось неплохо ладить. Как я уже говорил все три моих помощника были 'черпаками'. Однако, то обстоятельство, что служили они не в моём взводе, развязывало мне руки и позволяло в отношениях с ними применять простые формы общения. Но как правило мой авторитет на кухне не подвергался сомнению и до применения силы дело не доходило. Официант, правда, как-то раз полез в бутылку, но я быстро убедил его в том, что впредь лучше этого не делать. Понимая, что как и любому другому 'колпаку', забот мне и так хватает, мои подручные старались не беспокоить меня по пустякам, и когда требовалось проявляли самостоятельность.    В Союзе солдат, отслуживший полгода и дождавшийся прибытия следующего пополнения, мог часть забот перекинуть на плечи новобранцев. А здесь, в Афганистане, новобранцами были мы - пришедшие после учебки. Правда, в нашем взводе были двое ребят прошедшие в Союзе не шестимесячную подготовку в учебном подразделении, а трёхмесячный курс молодого бойца. Один из них - Коля Екамазов из Пензы, мордвин по национальности. Паренёк простой и бесхитростный. Второго помню плохо. Когда мы прибыли в Кишим, он прилетел вместе с нами из полка, где лечился в госпитале. То был мутный тип, с бегающими хитрыми глазками. Он всё время старался выехать на чужом горбу, за что впоследствии ему периодически доставалось от меня и других ребят. Позже я узнал о том, что те, кто прибывает в Афган после учебки, служат здесь полтора года, а ребята, прошедшие в Союзе лишь КМБ, или как ещё говорили карантин, служат полные два года. Это мне показалось не совсем справедливым. Мало того, что получается общий срок службы вместо двух лет увеличивается до двух лет и трёх месяцев, так и срок службы в Афганистане вместо полутора лет возрастает до двух. Согласитесь, отслужить лишние полгода в условиях боевых действий не самое приятное из удовольствий. Как-то это неправильно. Но у солдата своя логика, а у высшего военного руководства своя. Отслуживших в учебках ребят моего призыва, во взводе было четверо. Племянов Санёк из Ярославля, узбек Исмаилов Алишер из Намангана, Раджабов Анвар, таджик по национальности, проживающий в Узбекистане, и я. Кстати, Анвар обучался со мной в одном техникуме, только на другом отделении.    Примечательно было то, что 'дедов' в нашем взводе не было. После отлёта 'дембелей', самым старшим призывом стали 'черпаки'. Поначалу их было пятеро: Костин Дима, Провоторов Толик, Гайрат, Алик и Миша.    Алик и Миша были моими земляками. На самом деле их звали по-другому, но имена были адаптированы для удобства произношения на русском языке. Родом они были из посёлка Туркестан, что находится в Казахстане почти на границе с Узбекистаном, недалеко от Ташкента. Гайрат тоже был моим земляком, жил, кажется, в Коканде. Толик Провоторов также был из Средней Азии и приходился мне почти 'зёмой'. И все эти, так называемые, 'земляки' по всякому поводу, а чаще без такового, регулярно колотили нас, не жалея сил.    Причин для того, чтобы учинить над нами судилище, всегда находилось великое множество. Беспорядок в расположении взвода и на прилегающей территории, неопрятный внешний вид, мятая форма, грязная обувь, плохо ухоженное личное оружие, утеря чего-нибудь из имущества подразделения - всё это могло послужить основанием для наказания. Самым страшным нарушением был сон на посту, что в условиях войны, конечно, могло быть чревато жуткими последствиями. За последнее нарушение наказание было наиболее жестоким. Особым пунктом во всём этом перечне была пища. Как я уже говорил, каждый день нужно было готовить для 'старичков' что-то особенное. Но с этим нам было проще, чем 'колпакам' из других подразделений, всё-таки два повара во взводе, и мы с Алишером старались как могли, чтобы 'выкроить' хоть немного продуктов - я в офицерской столовой, а он на ПАКах. Сигареты, вернее их постоянное наличие, тоже были заботой 'молодых'. В месяц каждому солдату выдавалось по восемнадцать пачек сигарет без фильтра. Обычно нам привозили сигареты марок 'Донские', 'Охотничьи' и 'Памир'. Старослужащие все свои сигареты сразу же отдавали 'колпакам'. Стороннему наблюдателю подобная щедрость могла показаться странной. Однако, при ближайшем рассмотрении выяснялось, что и здесь был сокрыт корыстный умысел. Дело в том, что в любое время суток старослужащий мог обратиться к любому из 'молодых' за сигаретой, и последний был обязан немедленно предоставить тому оный предмет в полнейшее распоряжение. Обычно обращение звучало так: ' Эй, боец! Сигарету! Рабочую!'    Слово 'рабочую' подразумевало, что сигарета должна быть прикурена. Это избавляло 'стариков' от необходимости носить с собой спички, а также лишний раз 'напрягать' лёгкие при раскуривании сигареты. Шутка...    Много забот было у 'молодых'. Принести воды с родника и подогреть её для умывания 'черпаков'. Найти мыло, крем после бритья, лезвия. Отгладить и пришить подворотнички. Вечером принести и подогреть воду для мытья ног, и не дай Бог у одного она окажется холоднее, чем у другого. Утром после зарядки нужно было заправить кровати, вечером перед отбоем расправить их, в ещё множество всяких обязанностей ложились на плечи младшего призыва. Времени отдохнуть практически не было. Ежели 'молодой' был замечен за ничегонеделанием, уже само это являлось поводом для наказания.    Часто приходилось исполнять роль посыльного и ходить с поручением то в одно подразделение, то в другое. Это с одной стороны было интересно: можно было познакомиться с новыми людьми, посмотреть, как живут в других подразделениях. С другой стороны, когда приходит 'молодой' в чужое расположение, всегда найдутся желающие показать ему, что он не на своей территории. Проверяют на прочность нервную систему, - всякие угрожающие выпады в его адрес, приколы, шуточки. Если неправильно себя поведёшь, могут и навешать.    Как-то раз послали меня 'черпаки' в разведвзвод по одному делу. Смеркалось. Подхожу к землянке разведчиков. Их дневальный кричит из-под грибка: ' Стой, кто идёт!'    Я небрежно в ответ: 'Свои. Снабжение...' - и не сбавляя ходу, иду дальше.    -Эй ты! Осади коня! - снова кричит дневальный. И со словами 'Стой, говорю!', выходит мне наперерез, грозно преграждая путь. Каска на нём, бронежилет, на плече снайперская винтовка. Это один из здешних 'черпаков' по прозвищу 'Козырь'. С выражением полного превосходства на лице, он толкает меня корпусом, не давая пройти к входу в землянку. При этом его бронежилет слегка позвякивает стальными пластинами.    - Ты что деловой что ли?! Куда разогнался! - говорит он с пафосом. И передразнивая меня, повторяет сказанную мной фразу, утрируя манеру моего ответа: 'Свои! Снабжение!'    Мне совсем не хотелось обострять ситуацию.    - Слышь, друг... - говорю ему я. - Меня наши... Дима и Толян послали, к Жене, 'замку' вашему... По важному делу.    А он, кажется, и слышать меня не желает. Прёт как танк, и продолжает: 'Тут разведвзвод! Понял, 'колпачара'? Разведвзвод! А не снабжение...'    -Эй! 'Козырь'! Тише ты! Это свои... - вступается за меня, вышедший из землянки заместитель командира взвода разведчиков.    Он часто приходил в гости к нашим 'черпакам'. Ко мне относился хорошо. Бывало, когда я стоял в карауле, он с Димой и Толяном курили траву у нашей землянки и просили меня сообщить, если завижу приближающихся офицеров. Иногда при условии, что моя смена подходила к концу, предлагали 'добить пятак¹'.    Лишённый возможности козырнуть своим положением, 'Козырь' с недовольным видом возвращается под грибок.    - Пойдём, - говорит мне Женя, и спускается по кирпичным ступенькам длинной крутой лестницы в землянку разведчиков. Я за ним.    ____________________________________________________________________________    ¹Добить пятак или пятку - означает докурить 'косяк' в котором осталось на пару затяжек.       Внутри довольно светло и оживлённо. Здесь гораздо просторнее, чем в помещении нашего взвода. Под потолком горят электрические лампочки, получающие питание от батальонного дизеля. Запах казармы разительно отличается от воздуха снаружи. Смесь из запахов человеческого тела, обувного крема, хлорки, табачного дыма, керосина, недорогого одеколона и сырости.    Прямо напротив входа весело гудит печка, выложенная из кирпича и накрытая сверху толстым стальным листом. Вокруг печки выстроились кирзовые сапоги, на их голенищах висят сохнущие портянки, прибавляя к набору 'ароматов' дополнительные, ни с чем не сравнимые нотки. Встречаюсь глазами с разведчиками моего призыва. Они заняты своими 'колпацкими' делами. На ходу перемигиваемся. С теми, кто поближе, обмениваюсь короткими рукопожатиями, стараясь не отстать от Евгения. Он идёт в правую дальнюю часть землянки. Ныряет в кубрик. Я жду. Он достаёт небольшой предмет, заворачивает его в клочок бумаги и даёт мне.    - Спрячь подальше. И смотри не попадись...- подмигивает он.    Я поворачиваюсь и направляюсь к выходу, и тут натыкаюсь на одного из здешних 'дедушек', таджика по национальности. Когда я шёл за Женей он, стоя с обнажённым торсом, колотил самодельный боксёрский мешок, подвешенный к потолочной балке. Теперь, заметив меня, он состряпал устрашающую 'мину' и, буравя меня глазами, ждал моего приближения. По рассказам моих друзей, это был грозный 'дед'. Вообще, на вид все 'деды' разведчиков кажутся гораздо старше своих лет. Они производят впечатление сорокалетних мужиков. Ощущение такое, как будто я попал на борт пиратского судна.    Я не знаю, чего от него ожидать, но показывать своё замешательство нельзя, и поэтому иду прямо, как шёл. Спокойно, без вызова, смотрю ему в лицо. Находящиеся рядом с любопытством наблюдают, ожидая, что же будет дальше. Когда приближаюсь к нему вплотную, он пропускает меня, отходя немного в сторону. Делаю ещё один шаг, и в этот момент он коротко замахивается и с глухим выдохом наносит удар снизу в корпус. Пытаясь сохранять невозмутимое выражение лица, не реагирую на это, лишь мышцы туловища рефлекторно напрягаются. Кулак не доходит до цели пару сантиметров, а сердитое лицо 'боксёра' спустя секунду расплывается в улыбке. Стараясь выглядеть спокойным, бросаю на него ещё один короткий взгляд и шагаю дальше к выходу. Идущий следом Евгений одобрительно хлопает меня по плечу. Из кубрика, расположенного недалеко от входа, появляется ещё один 'дед', Тахир Асатов, мой земляк. Он протягивает мне руку, я пожимаю её. Обмениваемся парой коротких фраз. Желаю ему доброй ночи.    В сопровождении Жени выхожу из землянки. Жму ему руку.    - Спасибо!.. Спокойной ночи!    - Давай, удачи! - поёжившись от холода, и окинув недовольным взглядом хмурое зимнее небо, он разворачивается и лёгкой трусцой сбегает по ступенькам вниз.    - Мужикам привет! -слышится снизу.    - Хорошо!- успеваю я крикнуть ему вслед, прежде чем он скрывается за дверью.    Прохожу мимо грибка, ощущая на себе недобрый взгляд 'Козыря', сворачиваю налево и быстрым шагом иду в сторону своей землянки.       Как ни старайся, нет у 'молодого' никаких прав, одни обязанности. И наказывали не только виновного в проступке, но и весь наш призыв, чтобы потом мы устроили виновнику дополнительную - внутреннюю разборку. Такая вот стратегия. Но мы старались не враждовать внутри своего призыва и не ссорились по пустякам, хотя за крупные промахи пощады не было. Каждый из 'колпаков' нашего взвода изо всех сил старался свести к минимуму претензии в наш адрес со стороны старших по сроку службы. Кому охота подвергаться унижению и побоям? Но я подозреваю, что если бы даже мы все условия смогли выполнить идеально, то наши 'мучители' всё равно нашли бы повод, чтобы устроить нам взбучку.    Так или иначе редкий день проходил без 'разбора полётов'. Бывало ещё с вечера подкинут под тумбочку какую-нибудь фигню, а потом, после уборки, демонстративно покажут нам, что, мол, плохо убирались - мусор оставили под тумбочкой. И всё! Амба! Это 'ужасающее' ЧП являлось достаточным поводом для того, чтобы вечером устроить нам очередную расправу, о чём заявлялось примерно в следующей форме: 'Вечером строиться, 'колпаки'! Совсем оборзели уроды! По-человечески уборку сделать не можете? Вообще страх потеряли!..' Ну, в таком вот духе.    'Вечернее построение' и означало эту самую экзекуцию. И вот ты целый день ходишь, тащишь службу, а где-то внутри, гнетущим фоном, сидит ожидание вечера и того, что он тебе готовит. Пугает не столько физическая боль, сколько моральное унижение, осознание собственного бессилия. Одна только мысль успокаивает, что всё это когда-нибудь закончится и ты будешь свободен от этого гнёта. А там, после Приказа, оказавшись почти на равных, можно будет найти повод и хорошенько 'накатить' кому-нибудь из своих нынешних обидчиков. Но пока приходилось сносить все издевательства.       Глава 8.Новые впечатления.    В тот момент, когда я попал в Кишим, командир взвода снабжения отсутствовал - был в полку. Прошло недели две, и вот в один из погожих дней прилетели вертолёты, привезли почту, продукты, боеприпасы и... нашего командира. После недолгого отдыха, он построил всех солдат своего взвода перед землянкой и принялся знакомиться с пополнением.    Я сразу вспомнил его. Это был тот самый прапорщик, подходивший к нам в Файзабаде, когда мы работали на продовольственном складе. Вид у него был всё такой же бравый и ладный. Чувствовался в нём какой-то задор, огонёк. Держался он свободно и легко и показался мне человеком остроумным и контактным. Видно было, что наши 'черпаки' испытывают перед ним чувство некого благоговейного трепета. Короче говоря, побаиваются его. Вся их показная бравада несколько поубавилась с того самого момента, когда они увидели его выходящим из вертолёта.    - Прапорщик Говорун, - представился он при знакомстве с нами.    'Весёлая фамилия', - подумал я, посчитав, что будет правильнее оставить своё мнение при себе. К нам, вновь прибывшим, он отнёсся по-доброму. Объяснил просто и ясно свои требования и пожелания по поводу несения службы во вверенном ему подразделении. В общем же, впечатление от знакомства с командиром взвода было неплохое.    С его приездом жизнь во взводе несколько изменила своё течение. Личный состав всё больше времени проводил на всякого рода работах. В ведении нашего взвода помимо солдатской и офицерской кухонь, находились также два продовольственных склада, склад горюче-смазочных материалов, батальонный дизель-генератор, авторемонтная мастерская. Племянов Саша много времени проводил на дизеле. Гайрат обучал его премудростям обращения с этой машиной, и Санёк впоследствии стал дизелистом. Алик заведовал складом Горюче-смазочных материалов, выдавал топливо для боевых машин пехоты, тягачей, танков и грузовых машин батальона. Миша в основном возился в автомастерской, находящейся в автопарке. Автопарк представлял собой почти квадрат со стороной метров шестьдесят, огороженный высоким забором из камня и глины. Находился он в юго-западной части гарнизона перед расположением седьмой роты. Когда нужно было сделать вид, что ты занят делом, автомастерская была для этого самым подходящим местом. Частенько наши 'черпаки' находили там убежище от недремлющего ока прапорщика Говоруна. И ему спокойней. Дескать, личный состав не бездельничает, занят полезным делом, а значит всё в порядке. Не стоит и говорить, что львиная доля нагрузки во время всех работ ложилась на плечи 'колпаков'.В то время, когда Алишер и я были заняты на кухне, остальные 'пыхтели' по полной. Да и нам с Алишером, конечно, не давали расслабиться в свободное от готовки время. Так что отдыхать было некогда.       Место, где располагался батальон, находилось у северной оконечности Машхадской долины, на высоте около тысячи метров над уровнем моря. На юге километрах в пятнадцати от границ нашего гарнизона находился северный вход в Машхадское ущелье.    Высокие скалистые образования, служащие северными вратами в это ущелье, выглядели мрачно и зловеще. Это впечатление усиливалось в непогоду. Даже на таком удалении было видно, что эти горы и скалы - следы бурной вулканической деятельности, имевшей место на поверхности нашей планеты в доисторические времена. Как будто некий неведомый зодчий в неудержимом творческом порыве создал эти гигантские нагромождения, столь разительно отличающиеся по форме, фактуре и цвету, что было удивительно, как они могли оказаться рядом друг с другом, такие разные и непохожие.    Сейчас, зимой, когда день был короткий и солнце садилось почти на юге, отбрасывая багровые отблески на эти скалы, они выглядели особенно величественно, с высоты безмолвно взирая на происходящее вокруг. Сколько всего видели эти молчаливые свидетели истории? Какие человеческие драмы разыгрывались у их подножий? Сколько поколений людей смотрели на их неприступные вершины так, как сейчас смотрю я?    Афганистан. На этой земле многие годы шли войны. Большие и малые. Люди, живущие здесь, с самого детства учатся возделывать землю, пасти скот и воевать, как в междоусобных войнах, так и отражая нападения внешних завоевателей. Александр Македонский проходил здесь военным походом. Англичане, колонизировавшие половину Азии, встретили здесь ожесточённый отпор и, в конце концов, всё же вынуждены были покинуть эти неприветливые места. С той поры прошло не более века. Теперь мы.    Наши политруки объясняли, что мы пришли помогать народу Афганистана, стать счастливее, жить лучше. Мы здесь, чтобы помочь строить школы, электростанции, проложить дороги, поднять производство, сельское хозяйство, а они берут в руки оружие и уходят в горы, чтобы нападать на наши гарнизоны, уничтожать колонны, сбивать наши вертолёты, убивать нас. Они считают нас своими врагами. Не все, конечно, но многие из них. Чего мы не понимаем? Что делаем не так? Сколько наших ребят потеряли свои жизни на этой земле? Сколько ещё продлится эта война? Кто одержит в ней победу? Мы, несущие с собой прогресс и процветание, или силы, противостоящие нам, нежелающие менять сложившийся здесь веками уклад жизни? Кто стоит за простыми дехканами, с оружием в руках защищающими свой убогий мирок от нашего здесь присутствия? Вопросы. Вопросы. Вопросы.    Они не видели ничего лучшего. В их селениях нет ни света, ни газа, ни водопровода. Их дети ходят по снегу босыми, в легкой одежде, сопли текут до пояса. Детская смертность здесь очень высока. Малярия, гепатит и куча всяких других заразных болезней. Любая болезнь, требующая даже самого простого хирургического вмешательства, обычно приводит к смерти больного. Огромный разрыв между бедными и богатыми. Большая часть населения безграмотна и живёт очень и очень бедно. По мне, так это и не жизнь вовсе.    Чувствуется, что здесь намешано очень много всего. Кому-то очень невыгодно видеть эту страну под красными знамёнами, а людей, живущих на этой земле, в рядах строителей мирового коммунизма. Кто-то очень умело пользуется их безграмотностью и забитостью. Этих людей запугали те, кто верховодит ими. Те, кому не хочется чтобы они были счастливыми, живущими полной жизнью, уверенно шагающими в светлое будущее. Да, возможно, мы во многом отличаемся от них, но мы пришли сражаться за их счастье. А нужна ли им эта наша помощь?    Нам говорили: 'Мы должны помочь братскому афганскому народу построить мирную и счастливую жизнь! Нельзя допустить, чтобы на земле Афганистана разместил свои военные базы, противостоящий странам Варшавского договора, североатлантический блок НАТО'.    В конечном счёте всё упирается в противостояние идеологий, в основе которого лежит борьба класса эксплуататоров против трудящихся. Каждый считает себя правым, а всех инакомыслящих - врагами. Земной шар расколот на два враждующих лагеря, две противоборствующие системы. Одна - капиталистическая, в основе которой стоит обогащение небольшой части людей за счёт эксплуатации остальных; другая - социалистическая, устремлённая к всеобщему Равенству, Братству, Свободе. И те и другие считают свою модель общественного устройства единственно верной, а своих оппонентов злейшими врагами. Каждая из этих систем провозглашает самые лучшие принципы для своих граждан. Но всегда ли правящие круги исходят из интересов народных масс? В конце концов, всё сводится к тому, что личность и индивидуальность теряется в безликой человеческой массе. Для правящей верхушки каждый отдельный человек является лишь маленькой составляющей самой системы. Основной задачей индивидума становится поддержание жизнедеятельности системы. Защита от внешних и внутренних факторов, угрожающих безопасности, опять же системы. И все, начиная от верховных вождей государства до самого низа, становятся заложниками этого устройства. В конце концов, человек, ради прав и свобод которого создавалась система, становится её рабом. А какие могут быть права у раба, какая свобода?    Вот и здесь одна система пытается захватить стратегически удобный плацдарм под носом у противостоящего лагеря, делает это хитро и тонко продумано, используя в своих целях афганских повстанцев, умело играя на их бедности и малограмотности, на патриотических и религиозных чувствах, да к тому же, поддерживая материально. Другая же, стараясь обезопасить себя и расширить своё влияние, посылает в эту мясорубку своих сыновей, принося их в жертву ненасытному монстру классовой борьбы.    Однажды, будучи ещё маленьким мальчиком, в классе, наверное, четвёртом, я вдруг подумал: 'А что если всё, что нам говорят об американцах, об их страшном, порочном образе жизни, об их диком желании уничтожить советских людей, не совсем правда? Ведь если подумать, все люди похожи. Никто не хочет войны. Не желает видеть своих детей несчастными, умирающими от голода и болезней или сгорающими в пламени ядерной войны. Может быть им, простым жителям Америки, говорят о нас то же самое?'    Эта мысль показалась мне тогда настолько ошеломляющей, что я поначалу даже испугался: 'Как могу я, без пяти минут пионер, будущий комсомолец и строитель коммунизма, сомневаться в правдивости руководства страны, в правильности выбранного курса?'. Мы были воспитаны в духе полной и безоговорочной веры в то, что лидеры Советского союза, избранные народом, являют собой идеал верности и преданности делу строительства Коммунизма, а задачей обычных граждан было точное и своевременное выполнение решений Партии и Правительства. Когда же Компартия Советского Союза ответила на призыв правительства Афганистана о военной помощи, мы, уверенные в необходимости такого шага, считали почётным долгом помочь братскому афганскому народу. И вот мы здесь. Прошло почти семь лет присутствия наших войск в Афганистане. Много наших ребят погибло на этой войне, многие стали инвалидами. И уж точно, жизнь каждого прошедшего через это горнило никогда уже не будет прежней.    В Союзе об этой войне говорить не принято. Всё, что касается нашего здесь присутствия, не подлежит огласке. Только с приходом к власти Горбачёва, с наступлением перестройки, люди стали получать хоть какую-то информацию. Становится всё очевидней, что военные действия на территории Афганистана, носящие с нашей стороны характер контрпартизанской войны, могут длиться бесконечно долго. Это усугубляется ещё и тем, что весь остальной мир выставляет присутствие наших войск в Афганистане военной агрессией и активно помогает местным повстанцам. Вооружение из Америки, Англии, Франции, Италии, даже из Китая, массово поставляется сюда для борьбы против нас. Расходы на наше пребывание здесь составляют огромные суммы, в то время как в самом Союзе множество своих проблем. Очевидно, что от войны устали не только жители Афганистана. Весь советский народ с нетерпением ожидал окончания этой непонятной войны. Никому не хотелось терять своих сыновей, братьев, родных и друзей на чужой земле. И мы, исполняющие здесь свой долг, конечно, надеялись вернуться к своим родным живыми и невредимыми.    Уже через пару недель службы в Кишиме до меня начало доходить, что общее настроение среди военнослужащих не такое уж воодушевлённое. Наши войска с одной стороны занимают и надёжно удерживают практически все крупные населённые пункты и стратегически важные объекты, с другой - этого совершенно недостаточно для полной победы. Большая часть территории остаётся неподконтрольной правительственным войскам и ОКСВА. Одними рейдами, засадами, бомбардировками и артобстрелами душманских баз, задачу решить невозможно. Наверное, 'победить' в этой войне было бы можно, ведя полномасштабные боевые действия, пройдя сплошным фронтом с севера на юг, истребляя всех выказывающих малейшее несогласие новому режиму. Но такая тактика не соответствовала самой цели нашего здесь пребывания. Мы не можем так поступить, потому что выполняем здесь интернациональный долг, оказываем помощь. Вот мы и вынуждены вести локальные боевые действия, которые, в большинстве своём, хоть и спровоцированы самими моджахедами, не могут не затронуть остальных жителей. Этот факт в совокупности с поддержкой повстанцев из-за рубежа, привёл к тому, что наш, казалось бы, благородный порыв, практически захлебнулся во всенародном неприятии советского военного присутствия. Наша помощь, по крайней мере, в таком виде, оказалась нужна только правящей верхушке, то есть горстке людей, хоть и выражающих нам симпатию, но всё же находящихся в абсолютном меньшинстве. Одним словом, положение становилось неопределённым, плюс процессы, набирающие силу в Советском обществе: перестройка, гласность, демократизация. Всё говорило о том, что развязка не за горами.    Местные душманы тоже не оставались в стороне от политических процессов. С периодичностью, примерно три-четыре раза за полугодие, они обстреливали наш батальон, используя в основном миномёты.    В один из обстрелов мы, как всегда, находились на огневых позициях своего взвода. Не помню зачем, но меня послали сбегать в офицерскую столовую. То ли чаю принести, то ли ещё чего. Солнце опустилось за горы. Темнело. Так как во время обстрелов соблюдался режим светомаскировки и дизель не работал, в столовой было темно. Я прошёл через зал и когда подходил к кухонному помещению, услышал какие-то звуки. На кухне кто-то был. Осторожно войдя на кухню я чиркнул спичкой. В тусклом свете я разглядел солдата, который жадно ел остатки пищи. Эти остатки были собраны мной в большую консервную банку, из-под томатной пасты. Я собирал их, чтобы потом отдать старшине восьмой роты для кормёжки овчарки Амура и живности на подсобном хозяйстве. Увидев меня, солдат испугано отпрянул от банки и поднялся, виновато опустив голову и потупив взгляд. Спичка погасла, и я зажёг другую. Конечно же, я узнал его. Это был солдат из девятой роты. Высокого роста и довольно крепкого сложения, он был на целую голову выше меня. Впечатление портили безвольно повисшие плечи и неопрятный внешний вид. Несмотря на то, что он был 'дембелем', его гоняли даже в своей роте, так как он не отличался силой характера. Он попал в Афган после карантина и должен был служить до февраля.    Многие из его сослуживцев считали своим долгом при случае показать ему своё превосходство. Ходил он всегда в грязной, засаленной форме, источая тяжёлый запах запревшего тела. Подворотничок был такого вида, будто его никогда не стирали. Кожа, даже на лице, имела сероватый оттенок от въевшейся грязи. В общем, в батальоне его считали 'чуханом'. Никто не мог с ним ничего поделать, даже старшина роты. Он и раньше несколько раз наведывался в эту столовую в поисках чего-нибудь съестного. Я случалось, давал ему поесть, если что-то оставалось после трапезы офицеров. Он садился в кухне и ел быстро и жадно, напоминая голодного зверя, который боится, что еду вот-вот отнимут. Но еда оставалась не всегда, и иногда его назойливость раздражала. Бывало, приходилось попросту прогонять его.    Вот и в этот раз, я, признаться, не ожидал здесь никого застать, и эта встреча меня несколько обескуражила. Но я быстро справился со своим замешательством.    - Ты что здесь делаешь? Кто тебе разрешил сюда заходить, а? - грубо произнёс я. - Упор лёжа принять! Резче!    Он повиновался.    - Двадцать отжиманий! Быстрее, я сказал!    Он безропотно начал отжиматься. Отжимания давались ему нелегко.    - Пока все на позициях, под обстрелом... Ты здесь помои жрёшь? Чмо!    Этот человек вызывал во мне смешанные чувства. Презрение и отвращение с одной стороны, и жалость - с другой. Но проявление жалости здесь считалось слабостью. Когда он покончил с отжиманиями, я сказал ему, чтобы убирался. Он покорно поплёлся к выходу.    - Ещё раз зайдёшь сюда без разрешения - убью!    Проходя мимо меня, он рефлекторно отклонился в сторону, опасливо съёжившись, как бы ожидая удара вдогонку, и хотя изначально я не собирался его трогать, такое его поведение подспудно вызвало во мне обратное желание. Я едва сдержался, чтобы не дать ему пинка.    - Бегом! - крикнул я ему вслед. Он выбежал из столовой. Бежал он тоже как-то вяло, еле двигая своими конечностями, будто преодолевая сопротивление внешней среды.    Я вышел следом, и чтобы не вызвать недовольства 'черпаков' своей задержкой, побежал к позициям нашего взвода. Какой-то неприятный, тягостный осадок остался у меня после произошедшего. Удивительно, как этот дюжий детина мог опуститься до такого состояния. Жалко его, конечно. Ещё больше жаль его родителей. Кто бы хотел видеть своего сына в таком унизительном для человека положении.    Вскоре обстрел закончился. Батальон погрузился в темноту ночи. Мы ещё немного посидели на позициях. Дали отбой тревоге. Вернулись в землянки.    В следующий раз 'духи' обстреляли батальон днём. Мы как всегда похватали оружие, боекомплект, надев бронежилеты и каски, выбежали на позиции. У каждого было своё место для ведения стрельбы. Но стрелять из стрелкового оружия почти никогда не приходилось. Огневые точки 'духов' всегда располагались далеко и хорошо маскировались, из автомата было не достать. У артиллеристов же большинство 'духовских' позиций были пристреляны. Вот и сейчас. Мы сидим в окопах, слушая вой летящих в нашу сторону 'бакшишей¹', которые посылают нам 'дети окрестных гор'. Свист летящей мины заставляет неприятно сжиматься всё тело. Чем ближе подлетает, тем сильнее напрягается всё внутри. После того как ухнет где-нибудь в стороне, наступает фаза расслабления. Все сидят в ожидании визита следующей мины. Наша артиллерия работает в ответ. Прямо за окопами нашего взвода располагается позиция автоматического миномёта 'Василёк'. Он заряжается кассетами по четыре мины в каждой. Огонь из 'Василька' может вестись как по крутой,навесной траектории, так и почти по прямой, настильной траектории как из лёгкой пушки. В тот день стрельба велась вторым способом. После выстрела мины пролетали над нашими позициями и устремлялись в горы. Выстрелы раздавались негромкими короткими хлопками. Четыре    ___________________________________________________________________________    ¹ Бакшиш - подарок, на широко распространённом в этой части Афганистана, таджикском языке.       хлопкá, пауза и через какое-то время четыре гулких разрыва в горах. Затем заряжалась новая кассета и всё повторяется. Командир миномётной батареи, недавно заменивший своего предшественника, руководил стрельбой как раз на этой позиции.    Отрывистые команды, серия выстрелов, грохот взрывов и так далее. Вроде всё идёт нормально. Лязг металла, заряжается новая кассета, команда: 'Огонь!',- три выстрела звучат как обычно, а вот четвёртый - какой-то слабый, смазанный, еле различимый хлопок. Это мгновенно настораживает всех нас - сидящих в окопе. Каким-то звериным чутьём, чувствуя неладное, мы бросаемся в разные стороны по окопу, подальше от места над которым пролегает сектор обстрела. Миномёт выплюнул четвёртую мину и она, пролетев около пяти метров, плюхнулась к нам в траншею. Ударившись сначала о стенку окопа, она замерла на его дне. Наша реакция была настолько молниеносной, что мне показалось к тому моменту, когда она приземлилась, все уже были на безопасном расстоянии от этой 'непрошенной гостьи'. Одни, несмотря на глубину траншеи, вообще выскочили наверх, другие - спрятались за изгибами хода сообщения, третьи - нырнули в отходившие от основного окопа ответвления, оборудованные для стрелков. В общем, все проявили настоящие чудеса ловкости и сообразительности, демонстрируя в этой, прямо скажем нестандартной ситуации, высокий уровень слаженности действий. Каждый, конечно, думал в первую очередь о том, как унести из-под града осколков свою задницу. Но всё вышло на удивление гладко, без сутолоки. Мы затаились, закрыв уши руками в ожидании взрыва. Секунды тянулись, но взрыва не последовало. Самые отчаянные начали высовываться из своих укрытий, пытаясь взглядом отыскать 'виновницу' происшествия.    Сверху послышался голос командира миномётной батареи, взывавший к нам с призывом отдалиться от мины на безопасное расстояние. Мы заверили его, что уже давно сделали это, и приближаться к мине у нас нет никакого желания. Мина неподвижно лежала на дне окопа. Прошло ещё несколько минут. Затем командир миномётчиков самолично спрыгнул в траншею. Он осторожно поднял мину, и как очень ценный груз, аккуратно поддерживая снизу двумя ладонями, понёс её к минному полю, находившемуся за взлетно-посадочной полосой. Всё это время мы с замиранием сердца следили за его действиями из окопа. По его лицу струился пот скорее от нервного напряжения, чем от жары. Дойдя до проволочного заграждения, служившего границей минного поля, опустившись на одно колено, он нежно положил опасную ношу на землю, медленно поднялся и вернулся обратно. Отойдя на безопасное расстояние, он перевёл дыхание, отёр рукавом пот со лба. Потом взял автомат и, прицелившись, выпустил по мине несколько коротких очередей. К нему присоединились, находившиеся здесь же, два офицера-миномётчика. Наконец, мина разорвалась. Видимо, одна из пуль попала по взрывателю. Мы спрятали головы в окоп. Некоторые из осколков просвистели над нашими позициями, но то были уже не очень опасные осколки - на излёте. Расстояние было велико.    Поступок командира миномётной батареи произвёл на меня сильное впечатление. Хотя я лично считаю, что так рисковать было не обязательно. Можно было подорвать мину прямо в окопе, предварительно отведя людей. Но в той ситуации он принял решение и сам сделал то, что посчитал правильным. Это было достойно уважения. А ведь не молод уже. В Союзе, наверняка, семья, дети. Да... Рисковый мужик.    Нам просто крупно повезло, что мина не разорвалась в момент попадания в наш окоп. Несмотря на скорость нашей реакции, невозможно было бы спастись от взрывной волны, усиленной ограниченным коридором траншеи и несущей с собой сотни металлических осколков. Даже каски и бронежилеты на таком близком расстоянии оказались бы, наверное, малоэффективными. Но на наше счастье всё обошлось.       Наступил 1987 год. Новый год встретили неплохо. Командование позаботилось о том, чтобы питание в этот день было необычным, праздничным. Точно не скажу, какими деликатесами отличался праздничный ужин в других подразделениях, но взводу снабжения жаловаться не приходилось.    Толик Провоторов в свойственной ему наигранно наивной манере, как ребёнок, выпрашивающий у мамы конфету, намекнул прапорщику Сагайдаку, дескать, неплохо было бы к праздничному столу чего-нибудь особенного. Конечно, прапорщик Сагайдак не мог отказать солдатам родного взвода. Будучи заведующим продовольственным складом, выдал нам ещё дополнительно тушёнки, рыбных консервов, сгущёнки. Мы были признательны ему за щедрость. Ужин получился на славу, почти как дома. Те, кто был свободен от несения караульной службы, даже выпили немного бражки. В этот вечер казалось, что между нами нет никаких различий. Поднимали тосты, говорили о том, что дорого, откровенничали. Рассказывали о жизни до армии. В такие минуты понимаешь, как много в людях общего.    Праздники, конечно, вещь хорошая, но они проходят, за ними наступают, как говорится, суровые будни, и всё входит в обычное русло. Опять ежедневные заботы, придирки и нападки старших 'товарищей', вечерние 'разборы полётов'. После одного из таких 'построений', когда нас, как обычно отделали за какую-то мелочь, Костин Дима, или как его называли за высокий рост 'Два ноль три', разговорился со мной.    Койка моя находилась на втором ярусе, а на нижнем находилась его. Он закурил, и как бы объясняя ситуацию, заговорил о том, что мол, такие брат дела, что дедовщина здесь в норме.    - Нас тоже гоняли и били ещё хуже, чем мы вас. Так что вы не обижайтесь особо.    - Ну да. Может быть ещё спасибо сказать...- подумал я. Всего несколько минут назад он так залепил мне своей огромной пятернёй в правое ухо, что я пролетел головой вперёд по диагонали землянки, метра четыре. Что ж, как видно, годы игры в баскетбол не прошли даром. В ухе у меня звенело ещё не один день. Теперь, успокоившись и, возможно, понимая, что несколько перегнул палку, он продолжал: 'Отлетаете' своё, будете с нами на равных. Просто за молодыми будете присматривать и всё ... Вот, к примеру, знаешь 'Батю' из гаубичной батареи? Так ему двадцать пять лет было, когда сюда попал, он и срок успел отмотать до армии... А всё равно, 'летал как трассер'...Так что, все тут так начинают. Я вижу, ты парень неплохой, но извини, порядок есть порядок. Тут закон простой - один 'запорол', все отвечают... Как в 'Трёх мушкетёрах' - хмыкнул он, затягиваясь в темноте сигаретой: 'Один за всех, и все за одного...'    Ещё некоторое время лежали молча, размышляя каждый о своём. Я подумал про 'Батю'. Крепкий паренёк, с круглым, румяным лицом. Он производил впечатление, доброго и простого мужичка. 'Батя' часто захаживал к нашим 'черпакам'. Ко мне он относился хорошо, и так как был у гаубичников каптёром, сказал мне однажды: 'Если, что будет надо: мыло, подшива, полотенце или портянки... Ну там, всё такое - подходи...Помогу...'    Такое знакомство и отношение в моём положении было очень ценным, но я старался не злоупотреблять его добротой, за всё 'колпачество' обратился к нему один или два раза. Он не подвёл. В общем, правильный такой мужичок. Одно слово - 'Батя'. Звали его Малясов Сергей. Родом откуда то из-под Ульяновска. Непонятно только, как это его с судимостью и в Афган отправили?    Часто вместе с 'Батей' к нам часто приходил ещё один артиллерист. Я сначала не разобрал как его зовут. Мне послышалось что наши называют его Мироном.    - Интересное имя такое... - сказал я однажды, обращаясь к Диме Костину, после того как гаубичники покинули нашу землянку.    - У кого? - переспросил Дима.    - Ну у этого... Мирона... Старинное какое-то... Первый раз вижу человека с таким именем.    - Да ты просто не так понял...- рассмеялся Дима. -Его Саньком зовут... А это прозвище такое... И не Мирон, а 'Нерон'. Ну так римского императора звали. Просто фамилия у него Неронов, вот отсюда и прозвище такое...    - Да?- я усмехнулся деланно состряпав сконфуженную физиономию. - Хорошо, что я ещё к нему так не обратился... А то могла непонятка получиться.    - Да нет... Саня мужик нормальный... С чувством юмора...    - Это конечно радует...    Вообще же, к нашим черпакам в гости приходило много народу, но в основном из отдельных взводов и гаубичной батареи.    По мере освоения во взводе мы больше узнавали друг о друге. Каждый из обитателей нашей землянки был уникален по-своему. У каждого был свой взгляд на службу, на войну. Если Дима Костин мечтал хоть раз выйти с разведчиками на 'боевые', то, к примеру Толик Провоторов имел на этот счёт совершенно другое мнение.    - Да кому оно на хрен надо! - говорил он. - Лазить по горам, потеть, 'умирать' там... Ради чего? Кому вообще нужна эта война? Нет Диман... Службу надо отслужить так, чтобы было о чём рассказать на 'гражданке'. Все мои знакомые, вернувшись из армии, рассказывали, как они прокайфовали всю службу...Никто не упоминал про всякие там 'тяготы и лишения'. Каждый искал на службе такое место, чтобы можно было служить не напрягаясь. А некоторые умудрялись ещё 'бабла накосить' и домой привезти...Нет, Дима, что не говори, а мне никакие 'боевые' на фиг не нужны. По мне лучше места, чем у нас во взводе, в батальоне не сыскать. Сам посуди... Насчёт'рубона' никаких проблем. На 'дембель' можно будет хорошо затариться. Склад ГСМ¹ наш. Продадим 'бабаям' соляры, потихоньку денег накопим, шмотья накупим и подарков родным ... Чего ещё надо? На 'дембель' отправимся как короли...    Дима возражал ему. Говорил, что отслужить в Афгане и ни разу не поучаствовать в настоящих боевых операциях - недостойно настоящего мужика. Большинство же 'черпаков' придерживались точки зрения Толика.    Миша с Аликом, Гайрат, да и Толик тоже, шустрили, загоняя афганцам солярку.Схема была отработана чётко. Соляру набирали на складе ГСМ в двадцатилитровые канистры во время заправки техники. Потом 'технично' относили к первому КПП. Там прятали канистры в зарослях кустарника у минного поля. Оставалось дождатьсяч прихода покупателей из числа местных жителей. Топливо здесь ценилось очень высоко и мало-помалу снабженцы действительно затарились всяким барахлишком, коего в дуканах Кишима было в изобилии.    Почти все солдаты старались подзакупить к своему отъезду домой побольше вещей, которые в Союзе были страшным дефицитом. Кое кто заходил в этом своём стремлении очень далеко. Я слышал, бывали случаи, когда помимо безобидных мыла, трёхпалых рукавиц, солдатских шапок-ушанок, соляры и медикаментов, афганцам продавали боеприпасы. Меня поражало, как сильна бывает порой в человеке жажда наживы. Желание разжиться начисто лишало некоторых военнослужащих здравого смысла. Загоняя афганцам патроны и гранаты, они не желали понимать, что поступая таким образом, рискуют не только своей собственной безопасностью, но и ставят под удар своих товарищей.    Обычно к демобилизации покупали в полковом военторге дипломаты стандартного образца. Эти дипломаты, имеющие размер небольших чемоданчиков и снабженные механическими кодовыми замочками, плотно забивали импортными товарами. Первое, что старались купить, это, конечно, платки матерям, подругам, сёстрам. Причём платки действительно были очень красивыми, из однотонной ткани строгого тёмно-серого или синего цвета, с добавлением серебристого люрекса и выбитыми чёрными бархатистыми розами. По периметру платок обрамляла бахрома того же цвета,    ___________________________________________________________________________      ¹ГСМ - горюче смазочные материалы.    что и основной фон, также с серебристыми вкраплениями. Такие платки при всей своей сдержанной гамме цветов смотрелись очень богато и в Союзе стоили дорого. Ещё в то время в цене были кассетные магнитофоны. В наших военторгах продавали небольшие импортные однокассетники фирмы 'SANYO'. Стоили они кажется девяносто чеков. Офицеры могли позволить купить себе в Кишиме и двухкассетные магнитофоны, или что-нибудь подороже. Покупали также очки 'Ferrari' и 'Sports', электронные часы 'Семь мелодий', ручки со встроенными электронными часами, можно было купить даже часы фирм 'Seiko' и 'Orient', стоившие недёшево. В солдатской среде особым шиком считалась покупка костюма 'Commando' пакистанского производства. Этот костюм был хорошего качества, со множеством всяких кармашков, замочков, со швами, прошитыми тройной строчкой и вываренной тканью. Мало кто из солдат мог купить себе такую вещь. Вдобавок ко всему, покупали всякие мелочи, наборы с розовым маслом, мумиё, чётки из поделочного камня, китайские карманные фонари, ногтегрызки, зажигалки, шариковые ручки и другую дребедень.    Я для себя никакой задачи по части накопления денежных средств и покупке местного экзотического барахла не ставил. Мне было достаточно просто вернуться домой живым и здоровым. Хотя неплохо было бы купить маленький японский кассетник и, конечно платок для мамы.    Зимой в горах ясные дни выдавались нечасто. Иногда в такие дни к нам в батальон прилетали вертолеты. Обычно это были пара Ми-8 в сопровождении двух Ми-24. Их прилёт всегда был для нас почти праздником. Они доставляли не только провиант и боеприпасы, самое главное, они привозили почту - письма из дома и от друзей. Эти небольшие клочки бумаги приносили с собой что-то важное, необходимое каждому. Конечно, жизнь есть жизнь, и вести из дому бывают разные, добрые и не очень. Но писем ждали с нетерпением. Прочитать письмо, написанное родными, что дома побывать. Окунуться на некоторое время в воспоминания. Вспомнить родные лица, город, двор, друзей. Будто всё это где-то очень близко, только руку протяни, и всё же бесконечно далеко. В какой-то другой реальности.    Где-то идёт мирная жизнь, во дворах дети играют в снежки, родители возят малышей на санках, те, кто постарше, гоняют в хоккей. Люди спокойно гуляют по улицам, работают, учатся, ходят в театры, смотрят кино. Кафе, рестораны, дискотеки. Неужели всё это возможно? Какая огромная пропасть между этими мирами.И письма с Родины, написанные с любовью и заботой, помогали хоть ненадолго перекинуть мост через эту пропасть.    В один из таких прилётов к нам во взвод прилетело пополнение - два солдата. Один 'черпак', который ранее служил в этом взводе и был отправлен в полк на лечение от какого-то недуга. Второй 'дед', был прислан к нам за дисциплинарные нарушения. Видимо, здорово он 'достал' полковое руководство, что те не вытерпели и под конец службы прислали его к нам.    Первого из прилетевших звали Абиш, он был узбек из Хорезма. Глаза у него были необычного для узбека голубовато-зелёного цвета. В Узбекистане считается, что это признак 'ханской породы', так называемая 'белая кость'. Черты его лица были правильными, но даже когда он улыбался, шутил, или выражал радушие, глаза всегда оставались холодными. Чувствовалось в нём что-то надменное, высокомерное. Некое презрение к окружающим. Лично у меня он особой симпатии не вызывал. 'Черпаки' хоть и приняли его как своего, всё же, как мне показалось, сохраняли в отношениях с ним некоторую дистанцию.    Через несколько дней после возвращения Абиша, я стал свидетелем одного разговора. Гайрат, в отсутствие Абиша, возмущённо говорил всем остальным примерно следующее: 'Какого хрена вы ему в рот заглядываете? Он в 'колпачестве' под больного закосил, в полку прокайфовал, пока мы тут летали как трассера, 'люлей' от 'дедов' получали! А теперь вернулся - королём здесь ходит! Вообще по правилам должен сейчас на равных с 'колпаками' летать!'    Остальные молчали. Кто курил, кто просто лежал на кровати, глядя в потолок. По большому счёту то, что говорил Гайрат, было справедливо, и все это понимали. Если бы они захотели, запросто могли бы устроить Абишу адскую жизнь. Он, похоже, тоже парень не слабый. По крайней мере, с виду. Однако против массы не попрёшь. Но, в конце концов, оставили всё как есть. Простили, короче, ему 'грехи юности'. Повезло Абишу.    Второй из прилетевших тот, что был 'дедом-залётчиком' из полка, оказался на редкость спокойным малым. Не понимаю, за какую такую провинность его на нашу точку отправили. Он был невысокого роста, короткий рыжий волос, торчащий ёжиком, глаза с небольшим прищуром, веснушчатое лицо всё время было немного напряжено. Наши особо перед ним не лебезили - он хоть и 'дед', но всё же чужак. Относились к нему нормально, он тоже претензий особых никому не предъявлял. Прошло какое-то время, и некоторые из 'черпаков' подружились с ним. Звали его, Валера. Спустя некоторое время, когда мы с ним как-то разговорились, он спросил меня: 'А ты что, меня не помнишь?'    -Нет, не помню, - ответил я, тщетно роясь в памяти.    - В Файзабаде... На губе? Я там сидел с корешами, а вас один хмырь сдал.    Да, теперь я вспомнил его. Это он рассказал, что был свидетелем ситуации, когда один из солдат нашего призыва пришёл в штаб полка с жалобой на нас, после чего мы попали на губу. Он рассказал ещё, что судьба того паренька складывалась там не очень удачно. Мне подумалось тогда, что мало кому на этом периоде службы судьба улыбается слишком уж широко, тем более с такой подмоченной репутацией.    Отношения между нами сложились неплохие, и иногда, когда было свободное время, мы беседовали на разные темы. Он никогда не принимал участия в 'воспитательных мероприятиях'. Предпочитал в это время выйти покурить. А вот Абиш с нами особо не церемонился, да ещё и придумывал всякие гнилые способы для того, чтобы придраться.    Однажды по инициативе Абиша 'черпаки' устроили нам унизительное испытание, которое в армии называется 'ночное вождение'. Видимо, вдоволь пообщавшись в полку с тамошней извращённой публикой и нахватавшись всякого дерьма, он решил таким дешёвым образом как-то проявить себя. Короче, суть 'вождения' заключалось в том, что нужно было ползать под кроватями на четвереньках, изображая, что находишься за рулём автомобиля. Издаёшь звуки двигателя, сигнала. А 'черпаки' приказывают тебе, что делать: 'Вперёд! Направо! Налево! Стоять! Разворот!'    Начинается всё с команды: 'К машине!' По этой команде испытуемый должен быстро надеть на себя старую форму - подменку, чтобы не испачкать свою. Потом нужно доложить: 'Водитель такой-то, к вождению готов! После этого следовало собственно само 'вождение'.    Когда Коля из нашего взвода докладывал: 'Водитель Екамазов к вождению готов!', Дима Костин переспросил его: 'Водитель КАМАЗов?'    Коля был простой паренёк, из российской глубинки и не понимая в чём подвох, докладывал снова: 'Водитель Екамазов к вождению готов!'    - Не понял! Ты что только КАМАЗы водишь? А другие машины водить не умеешь? Специалист узкого профиля что ли?    Так повторялось несколько раз. Каждый раз после такого прикола 'черпаки' взрывались хохотом. Обкурились гады, и весело им. Дело дошло до меня. Я, презирая себя за трусость и малодушие, за то, что не могу бросить вызов и отказаться от этой процедуры, облачился в старую форму, доложил, как того требовал ритуал, и ползал под кроватями на четвереньках под гогот 'черпаков', ненавидя себя и утешаясь тем, что когда-нибудь настанет время рассчитаться.    Мне показалось, что само это мероприятие, начавшееся так весело для старослужащих, уже через некоторое время начало надоедать им, а к концу наскучило вовсе. Обычно так развлекались в мотострелковых ротах, то есть в 'пехоте'. Публика там подбиралась самая разномастная, и надо было как-то коротать время, а что может быть 'веселее', чем безнаказанно унижать себе подобных.    Издеваясь над другими, некоторые представители рода человеческого, видимо, упиваются собственным величием. Это даёт им возможность ощутить себя чем-то вроде вершителей судеб и не видеть, не замечать того, что сами они являются лишь частью этой пирамиды, в которой каждый является одновременно и угнетаемым и угнетателем. Всякий здесь старается любым доступным способом взобраться поближе к верхушке. Как сказал бы мой тренер по парашютному спорту-Романыч, тоже прошедший армейскую школу, здесь, если выражаться его языком, действует 'закон курятника' - 'Клюнь ближнего, обосри нижнего...' Клюнуть 'ближнего' бывает чревато последствиями - можно и в ответ получить, зато, что касается 'нижних', всегда пожалуйста. Однако представители отдельных взводов считали себя своеобразной элитой. Здесь старались наказывать 'молодых' по делу и не опускаться до уровня 'пехоты'. Очень хорошо, что затея с 'ночным вождением' не прижилась в нашем взводе. Это было первое и последнее 'ночное вождение' за время нашего 'колпачества', и больше нас так не унижали.    Служба входила в привычное русло. Готовка в столовой, ночные караулы, разводы, построения, даже обстрелы и тревоги, ко всему этому можно было привыкнуть. Единственное, что очень сильно угнетало, так это нападки 'черпаков'. Если вдруг кто-нибудь из них начинал говорить с кем-то из наших на повышенных тонах, то у всех остальных 'колпаков' в этот момент замирало сердце. Оправдания и объяснения не принимались категорически. Как только кто либо из молодых предпринимал попытку объясниться, его тут же обрывали фразой: 'Колпацкие отмазки!' И, как правило, за этим следовало ненавистное: 'Всё... Кранты 'колпаки'! Вечером строиться!' Если же всё обходилось, это совсем не означало, что нас после отбоя не 'прессанут'. Было бы желание, а повод найти не проблема. Ситуация осложнялась и тем, что на дворе была зима.    Дело в том, что зимой труднее поддерживать на должном уровне и свой внешний вид, и порядок в землянке и на территории. На улице грязь, в землянке сырость, баня всего один раз в неделю. В банный день необходимо было успеть постирать форму, постельное и нижнее бельё. Только вот зимний день короток, всё просыхать не успевает, и спать приходилось на сыроватом белье. Всё было бы ничего, да существовала ещё одна напасть - платяная вошь. Тепло, сырость и запах человеческой плоти - это идеальные условия для того, чтобы эти твари чувствовали себя вольготно. Гнездится это насекомое и в пастельном белье, и в нижнем, и в Х/Б, в основном в области швов откладывая там свои яйца. Единственным спасением от этих насекомых было кипячение белья и тщательная глажка утюгом. Летом для профилактики можно было просушивать одежду, бельё, подушки и матрацы под жарким южным солнцем. Но зимой было сложнее, свет вечером давали на пару часов, и хорошо прогладить вещи успевали только старослужащие. К тому же они имели возможность ходить в баню чаще одного раза в неделю. Офицерская баня была расположена на территории автопарка. Ответственными за неё были разведчики. После того как офицеры батальона попарятся в бане, разведчики тоже пользовались ею, любезно приглашая и некоторых из своих приятелей. Наши 'черпаки' тоже входили в этот круг. Нам же-'молодым', приходилось мыться раз в неделю. Этого было крайне недостаточно. За неделю форма и нижнее бельё успевали довольно заметно загрязниться и приобрести неприятный запах. Когда же у кого-нибудь во взводе заводилась вошь, даже если этим счастливчиком оказывался кто-то из старослужащих, то виновны в этом автоматически считались 'молодые'. Мол развели эту заразу! И всё... 'Вешалки'.    Пока одна форма в стирке, да в сушке, нужно было во что-то одеться. Нам позарез нужна была сменная одежда. Мы с Сашкой Племяновым ломали голову, где раздобыть 'подменку'. И вот однажды, после ужина, заходит ко мне в столовую Санёк, отзывает в сторонку. Он и так напоминал лицом лисёнка из мультфильма: веснушки, острый слегка вздёрнутый нос, а тут ещё такой хитрый блеск в глазах.    Огляделся по сторонам, убедился в том, что никого рядом нет, и говорит: 'Слышь, Аким. Там у 'самоваров', где их 'Васильки' стоят, на верёвках форма сушится. Окоп проходит совсем рядом. Можно пробраться незамеченными. Одна беда - рядом 'грибок' их дневального. Другой такой шанс будет только через неделю, в следующий банный день. Луны на небе нет. Видимость плохая. Авось не заметят. Выберемся из окопа, пару хэбэшек со штанами сорвём, и окопами же обратно.    Я понимал, Санёк был прав, другого подходящего случая могло и не представиться. Действовать нужно было незамедлительно. Морально-этическая сторона данного предприятия, как обычно, отходила на второй план.    Мы вышли из здания столовой в темноту горной ночи. Снега на земле почти не осталось. Несколько дней погода была ясная, и снег почти сошёл. Но вечером мороз усиливался, и глина подмёрзла. Ноги не завязали в грязи, зато подмороженная грязь предательски хрустела под ногами. Приходилось двигаться очень осторожно. Пробрались позади землянки восьмой роты, стараясь не попадаться никому на глаза. Нырнули в ход сообщения, ведущий от расположения восьмой роты, к окопам, идущим по периметру батальона. Окоп был в полный профиль. Добрались до того места, где сушилась форма миномётчиков. До грибка дневального было метров пятнадцать. Хотя ночь была тёмная, всё же на таком расстоянии мы были бы как на ладони. Притаились, ожидая удобного момента. Дневальный стоял лицом в нашу сторону. Было бы неплохо, если бы это был боец нашего призыва. Пока он понял бы, что да как, нас бы и след простыл. И ищи потом ветра в поле.    Прошло минут десять. Дверь в землянку миномётчиков открылась, и в проёме появился силуэт, освещаемый светом, который шел снизу. Он окликнул дневального: 'Диман, как дела? Всё нормально?'    - Да нормально. Когда смена?    -Через пятнадцать минут заменю тебя.    -Хорошо. Не тяни там. Я уже совсем задуборел...    Дверь, скрипнув, закрылась. Дневальный ещё некоторое время стоял, повернувшись лицом в ту сторону. Мы, не сговариваясь, вылезли из окопа. Быстро подошли к верёвкам с висящей на них формой. Времени для того чтобы выбрать форму получше не было. Сняли первое, что попалось под руки. В этот момент часовой окликнул нас.    - Эй! Кто это там ходит?    - Свои, Диман! Форму снимаем, - небрежно ответил я    Последовала короткая пауза. Часовой несколько секунд переваривал происходящее. Я деловито скатал форму и, сунув её в подмышку, направился к окопу. Сашка следом.    - Кто 'свои'? - спохватился дневальный.- Стой! Стрелять буду!    Меньше всего мне хотелось бы слышать эту фразу в свой адрес. Послышался щелчок снимаемого предохранителя. Мы сиганули в ход сообщения. Часовой не шутил. В след нам прогремели три одиночных выстрела. Пули просвистели над нашими головами. Стрелял не на поражение, а немного выше, чтобы припугнуть. Но отступать нам уже было некуда, и мы, что есть сил, пустились наутёк. Сзади поднялся переполох. Миномётчики повыскакивали из землянки и пустились в погоню. У каптёрки восьмой роты мы выскочили из окопа. Пригнувшись и стараясь не быть замеченным здешним дневальным, мы пробежали сзади землянки, служившей восьмой роте казармой. Далее землянка управления нашим взводом, старый продуктовый склад. Прокрались незаметно к офицерской столовой и, оглядевшись по сторонам, вошли внутрь. Внутри было темно. Мы, не включая свет, спрятали форму. Посидели немного, отдышались, приходя в себя. Нервно посмеялись, вполголоса обсуждая пережитое. Выглянули из столовой, чуть приоткрыв дверь. Вроде всё было спокойно. Вышли наружу и вернулись в свою землянку.    На следующий день рассмотрели свою добычу. Мне досталась форма, называемая в солдатской среде 'стекляшка', так как была пошита из ткани с небольшим глянцем, немного буроватого оттенка. Заметная была форма, в батальоне не очень распространена, но на подменку сгодится. Срезали личные данные недавних обладателей этой формы, нарисованные хлорной известью на подкладке с изнаночной стороны. Такая вот была проведена нами операция. Можно даже сказать, боевая...       На заставе 'Двугорбая' произошло какое-то ЧП. Туда был отправлен фельдшер в сопровождении нескольких офицеров и группы разведчиков. Возвратились обратно с носилками, на которых лежал погибший солдат. Вечером, когда разведчики заглянули к нам в землянку, мы узнали что случилось на заставе.    - Что там стряслось? - спросили наши 'старички'.    - Мрачная штука... - ответил один из разведчиков. - 'Колпак' застрелил 'дембеля'. Выстрелил из автомата и снёс ему пол головы.    - А кто?.. Кого?..    - Узбек один... Грохнул этого... Ихнего чухана Нестеренко. Хотя о мёртвых так не принято...    Нестеренко в батальоне знали все. Он был позором девятой роты. Это был тот самый солдат, которого я однажды застал в столовой за поеданием остатков пищи, в то время как весь батальон находился по тревоге на позициях.    - Одубеть, не встать!    - А из-за чего вообще?    - Да кто его знает? Говорят, будто притарил этот 'колпачара' банку квашеной капусты. Хотел хоть какой-то еды приготовить для 'стариков'. А этот нашёл и не отдаёт... Сам думал сожрать. Короче, начали они драться. А Нестеренко он хоть и чмо, а сами знаете какой верзила. Узбечёнок этот раза в два меньше его, знает, если рубон не приготовит, старики его 'казнят'. Этот лось его толкнул в грудь своей оглоблей, тот упал. Поднялся, взял автомат, оказавшийся под рукой и шмальнул тому в голову... Полчерепа как не бывало.    - Мрак полнейший.    - Так это когда было. Пока нам сообщили, пока мы собрались... Туда пришли уже не меньше двадцати минут прошло, а он ещё живой!    - Ага, мы его на носилки укладываем, у него половины головы нет, мозг из черепа вываливается, а он встать пытается. Жуть вообще. Потом успокоился и умер. Вертушки из полка должны прилететь. Обоих заберут в полк. Теперь один в 'цинкаче' домой поедет, а другого... Наверное, под трибунал отдадут.    - Надо же! Под самый дембель!    - Родителей жаль...    - Каким бы 'чуханом' он здесь не был, дома-то всё равно ждут, любят...    - Хорошо, что не узнают, как его убили... И как он служил.    - Ну да... Как обычно дадут орден 'Красной звезды' посмертно... Всего делов-то...    - Вот такие пироги! Кто-то погибает на задании, а кто-то вот так! И тому и другому посмертно орден 'Красной звезды'. Ерунда какая-то получается...    - Ой и не говори, кума...       В столовой же всё шло своим чередом. Готовил я вроде бы сносно. По поводу качества еды офицеры почти никогда не роптали, и особо не привередничали. Хотя случались и казусы. Всем ведь не угодишь. Бывало, что и на ровном месте без особого повода возникнет конфликт. Взять, к примеру, зампотеха нашего батальона. Мужик он был в возрасте, плотного сложения с проседью в волосах. Любил он иногда расслабиться, 'принять на грудь', так сказать. Понятно, что все мы люди и каждый имеет право отвлечься, забыться хоть ненадолго от жестокой действительности. А для военного человека не существует более простого и надёжного средства, чем напиться практически до беспамятства. Случалось это и с нашим зампотехом. Не часто, но случалось. Тогда его геройская натура требовала подвига, и если попадётся ему на глаза кто из солдат не занятый полезной деятельностью, всё, беда - вплоть до рукоприкладства. И я пару раз имел честь удостоиться его внимания. Говорит что-то несвязное, смотрит непонятно куда, одной рукой за грудки норовит поймать, а другой замахивается для удара. Был бы он солдатом, я бы быстро объяснил ему, что он не прав. А тут офицер, майор, да к тому же намного старше годами. Но зато уворачиваться от его неуклюжих посягательств мне никто не запрещал. Он, раздосадованный своей нерасторопностью, только брызгал слюной, грозил всевозможными страшными последствиями. Кричал: 'Стоять, солдат!'    -Ну да!- думал я. - Щас, размечтался... Нашёл себе грушу для битья...    Дабы несколько утихомирить его, я прибегал к хитрости. Пропускал некоторые из его ударов. Смазывал их небольшим поворотом корпуса или уклоном, так, что они шли по касательной. Либо принимал их в той фазе, где они ещё не набрали или уже утратили силу, и особого вреда не причиняли. Сам же при этом делал вид, что мне здорово от него досталось. После этого он немного успокаивался и, покачиваясь из стороны в сторону, удалялся с чувством выполненного долга, продолжая, однако возмущённо разговаривать сам с собой. Зато, когда трезвый - милейший человек.    Даже зам по тылу, майор Аракелов, приходящийся мне непосредственным начальником, иногда пытался применять в отношении меня силовой метод. Естественно, из самых 'добрых' побуждений - для профилактики. Или, может, хотел сделать из меня военного повара экстра-класса. Не понимаю, чем я им не угодил. Старался ведь как мог. Если же быть до конца откровенным, то за полгода моей работы поваром в офицерской столовой у меня были эксцессы со многими из офицеров батальона. Некоторые из этих конфликтов протекали довольно бурно. При этом чаще всего были спровоцированы не мной. Хотя понять их тоже можно. Одичаешь тут, вдали от цивилизации. Да и я, когда считал, что на меня не совсем справедливо наезжают, за словом в карман не лез, и при всей своей природной скромности, всё же оставлял за собой право беззлобно высказать несогласие с некоторыми придирками в свой адрес. Но почему-то не всеми офицерами нашего батальона это воспринималось адекватно. Короче говоря, агрессивный народ эти военные. Всё привыкли решать с позиции силы.    Справедливости ради скажу, что были в батальоне несколько офицеров, на мой взгляд, являющие собой образец сдержанности, благоразумия, высокой доблести и морали. К числу оных, на мой взгляд, относился и командир батальона майор Балакирев. Роста он был невысокого, спортивного телосложения, широк в плечах. Руки у него были сильные, внешне напоминал гимнаста. Смуглый, чёрные усы, чуб. Немногословен. С подчинёнными держался достойно и без высокомерия. В батальоне его уважали.    Помнится мне такой случай. Сижу я в своей кухне, жду, пока весь командный состав пообедает. Офицеры и прапорщики приходили на трапезу кто по одному, а кто небольшими группами, по подразделениям. Пока все не пообедают, я должен находиться в столовой. Ну и как всегда рядом со мной 'Кардан', Дядюра и официант. Дядюра моет посуду. Я по мере прибытия офицеров, раскладываю порции, а официант разносит посетителям столовой еду. И тут к заднему окошку, которое было под потолком, украдкой подбегает кто-то. В окошко было видно только ноги подошедшего.    Задняя часть столовой была зарыта в землю почти по самую крышу, потому что плац расположенный перед столовой был метра на полтора ниже уровня спортплощадки, находящейся позади строения. 'Таинственный посетитель' присел на корточки. Я гляжу, а это Ванька Решетников из разведвзвода. Потихоньку подзывает меня и говорит: 'Выручай, Аким! Там наших 'застроили' сейчас, а меня послали что-нибудь из рубона принести. Если я не принесу ничего, то нас всех, сам понимаешь, просто убьют. Помоги, пожалуйста, а?..'    Выражение лица и голос у Ваньки жалобные такие. По всему видно - дело дрянь.    - Дай хотя бы пару банок тушёнки или сгущёнки, ну или рыбных консервов... - подытожил он, и ожидающе упёрся в меня взглядом, всем своим видом давая понять, что от меня сейчас зависело, казнят 'старики' молодую часть разведвзвода или помилуют. Я, конечно, проникся сложностью ситуации, но Ванька просил слишком многого, у меня не было возможности отдать ему такие, по здешним меркам, 'ценные' продукты.    Подумав немного, я взял пол-литровую консервную банку кабачковой икры, и протянул её Ваньке. Кстати сказать, очень неплохая была икра. Ну, а для солдата так вообще лакомство. Ванька воровато осмотрелся, просунул руку сквозь проволочную решётку, схватил банку.    - Спасибо! - сказал он, и уже было собрался восвояси, но тут я увидел в окне пару офицерских сапог и услышал голос: 'Стоять, боец!' Ванька хотел было дать дёру, но передумал и подчинился.    Это был офицер, прибывший недавно с пополнением в гаубичную батарею. В этот день он был дежурным по батальону. Забрав у Вани банку икры, а вместе с ней, о чём он, конечно не догадывался, лишив всех 'молодых' разведчиков последнего шанса избежать жесткой расправы, он спросил у Ивана: 'Ты из какого подразделения, солдат?'    - Из танкового взвода, - не задумываясь, соврал Ваня. Это выглядело убедительно, так как по заведённой традиции, разведчики носили на воротниках эмблемки танков.    Как и предыдущий посетитель, чтобы заглянуть в окно, офицер присел на корточки. Глядя на меня сквозь прищур, он ухмыльнулся, и многообещающе кивая головой произнёс: 'Так, так, так...'    Через минуту он вошёл в столовую и, обращаясь к обедающим, громко объявил: 'А повар наши продукты солдатам раздаёт! Вот сейчас поймал одного танкиста - с кабачковой икрой!' - и он продемонстрировал присутствующим улику. Этот возмутительный факт, подействовал на некоторую, особо впечатлительную часть офицерского состава, вполне предсказуемым образом. И уже спустя секунду из обеденного зала раздался нестройный хор голосов: 'Повар! А ну-ка поди сюда!'    Я, конечно, понимал, что предстоящий разговор не сулит мне ничего приятного, да деваться было некуда. С нарочито безразличным видом я вышел в обеденный зал, но внутреннее ощущение было сравнимо с состоянием дрессировщика, входящего в вольер с хищниками. Спиной я ощущал, как 'Кардан', Дядюра и официант сопровождали меня сочувствующими взглядами. Большинство присутствующих продолжало обедать, как ни в чём не бывало, в то время как несколько молодых офицеров, во главе с лейтенантом Осиповым - командиром одного из взводов миномётной батареи, прервали трапезу, встали из-за своих мест, и недобро глядя на меня, окружили кольцом. Мне эта ситуация нравилась всё меньше и меньше. Лейтенант Осипов, с едва заметным кавказским акцентом, поинтересовался насчёт моей совести и количества офицерского провианта, миновавшего их стол за всё время моего пребывания поваром.    -Эту банку выдали для работников кухни... - попытался было оправдаться я, но мой довод, скорее всего, был для них неубедительным. Ожидая дальнейшего развития событий, я стоял, немного опустив подбородок и прикрыв рёбра слегка согнутыми руками, стараясь держать всех подошедших в поле зрения. Было очевидно, что только словами дело не ограничится. В любой момент, кто-нибудь из моего окружения мог перейти от слов к действиям. Считая себя хозяевами положения, они вели себя всё более развязно. От чувства меры окруживших меня офицеров, зависело, перейду ли я от пассивной защиты, к контратакующим действиям или нет. Мои противники были мне почти ровесниками, и в случае явного перебора с их стороны, я мог позволить себе и ответить, не взирая на субординацию. Конечно, мне при таком раскладе не поздоровилось бы, так как правыми, скорее всего, признали бы их, но и быть в этой ситуации просто мальчиком для битья я не собирался. Обстановка накалялась и лейтенанту Осипову, как мне показалось, уже не терпелось пустить в ход руки, но тут дверь в столовую отворилась, и вошёл комбат Балакирев в сопровождении офицеров управления батальоном. Мои оппоненты сразу поубавили свой пыл, выпустили меня из окружения, и вернулись на свои места. Комбат, конечно же, успел заметить,что своим появлением прервал некое действо, однако молча занял место за своим столом. Я же, зайдя на кухню, облегчённо выдохнул, разложил еду для комбата и его спутников по тарелкам, а официант поспешил подать её. Но Осипова, похоже, такой финал не совсем устраивал. Он, желая довести начатое дело до логического завершения и восстановить-таки справедливость, поднялся со скамьи, громогласно обращаясь к комбату.    -Товарищ майор, а повар наши продукты солдатам раздаёт. Вот, поймали его с поличным...- он продемонстрировал майору Балакиреву злополучную банку икры. - Хотел отдать какому-то солдату-танкисту!    Не прекращая принимать пищу, и даже не отрывая взгляд от тарелки с едой, комбат с совершенно спокойным видом подозвал меня. Когда я подошёл к нему, он спросил у Осипова: 'Товарищ старший лейтенант, назовите пожалуйста стоимость этой икры?'    Повертев банку в руках, тот нашёл надпись с ценой.    -Рубль пять копеек... - последовал ответ.    - Когда получите денежное довольствие,- обратился комбат ко мне, - возместите товарищу лейтенанту лично. В трёхкратном размере. Вам понятно?    - Так точно, товарищ майор, - ответил я.    Присутствующие в обеденном зале бросили на Осипова любопытствующие взгляды, ожидая его реакции. Лейтенант хотел было что-то возразить комбату, но осекся, несколько сконфузившись, опустился на скамью и продолжил трапезу. Решение комбата, по всей видимости, оказалось не совсем таким, какого он ожидал. Инцидент был исчерпан. Я вернулся на кухню.    После обеда 'Кардан' в свойственной ему задумчивой манере, произнёс: 'Молодец комбат. Мужик. Понимает, что солдату и так нелегко приходится. Что там, банка икры не ахти какая ценность. Была бы красная или чёрная, тогда понятно... Столько шума подняли. Ведь ещё каждый месяц доппай¹ получают, всё мало им...' Дядюра согласился с ним. - Да этот Осипов вообще оборзел. Он и всех миномётчиков задолбал своей душевной простотой. Они там стонут. Говорят житья от него нету. Хоть вешайся... Недавно вон... Тоже учудил! Одному 'самовару²' за то, что у того волосы отросли длиннее уставной нормы, сам машинкой башку постриг! Причём как барана - ступеньками, где длинней, где короче. А самый прикол в том, что окантовку ему сделал не по нижнему краю ушей, как положено, а по верхнему.    __________________________________________________________________________    ¹ Дополнительный продовольственный паёк.    ² 'Самовары' - шутливое прозвище миномётчиков.    'Кардан' и я рассмеялись, представив себе внешний вид солдатика, о котором говорил Дядюра. -Тот теперь, несмотря на то что 'черпак', ходит с таким причесоном, как огрызок - Взял бы, да и побрился наголо. - Ага! Он ему запретил. - Ну и хренли? Постригся и всё! Делов то... Не расстреляют же... - В нарядах сгноят потом! Этот Осипов ещё тот фрукт. - Да лучше в нарядах, чем как чмо ходить. Официант тем временем молча убирал со столов посуду. Сам он был миномётчиком, и видимо не хотел обсуждать поведение офицера из своей батареи. Да и вообще он был себе на уме. Я же думал о том, что во всей этой ситуации больше всех пострадали 'колпаки' из разведвзвода. 'Интересно, как они там?'    После, когда встретил Ваньку вновь, поинтересовался, как обошлись с ними в тот раз старослужащие. Оказывается, ему всё же удалось раздобыть что-то съестное у Алишера, на ПАКах. Однако, им всё равно всыпали. Не так, конечно, как если бы он пришёл с пустыми руками. 'Да... Нелегка доля молодого солдата'.       Жили в нашем батальоне две немецкие овчарки. Их щенками привезли из Союза. Один пёс был собственностью восьмой роты, а другой - девятой. И у того и у другого кличка была Амур. Надо сказать, что Амур из восьмой роты лично мне нравился больше. Окрас у него был очень красивый, черно-рыжий с коричнево-красным подпалом. Морда умная, с рыжими пятнышками бровей. Мощное и статное животное. Обитатели гарнизона называли его Рыжим Амуром. Старшина восьмой роты прапорщик Косинский души в нём не чаял, холил его и лелеял.    Наш техник и заведующий продовольственным складом, прапорщик Сагайдак тоже очень любил и частенько баловал его, угощал разными 'деликатесами'. Иногда, когда Амур проходил мимо столовой, я подзывал его и подкармливал. Этот кабель вёл себя сдержанно и держался с каким-то внутренним достоинством. Поиграешь с ним немного, потреплешь, отвлечёшься от проблем, от суеты. И овладевает тобой какое-то умиротворение. Есть в животных нечто настоящее, живое, то, чего иногда так не хватает людям. Порой приятнее общаться со зверем, чем с иным человеком.    Амур из девятой роты тоже был крупным кобелём, но заметно тоньше в кости, морда легче, не такой пропорциональный, да и окрас у него был не такой красивый как у Рыжего.    Два кобеля на одной ограниченной территории постоянно выясняли отношения. Рыжий доминировал. Как завидит своего соперника, нагонит его, тот хвост поджимает, ложится на спину, тем самым признаёт лидерство Рыжего. После этого Рыжий отпускал его, и с видом победителя, неспешно возвращался к расположению своей роты. Обе собаки стояли на довольствии.    Почти у каждого подразделения в нашем батальоне было хоть небольшое подсобное хозяйство. В гаубичной батарее кроме огорода были курятник и свинарник. В восьмой роте тоже был курятник и ещё огород. Однажды я стал свидетелем того, как прапорщик Косинский, готовил некое кулинарное чудо. Это были жаренные во фритюре куринные яйца. В качестве фритюрницы он использовал форму для выпечки хлеба. Готовые яйца приобретали форму облака с желтком внутри. Я впервые видел такой способ жарки яиц и был очень удивлён.    В седьмой роте был крольчатник и огород. У отдельных взводов тоже были небольшие делянки. Выращивали на них зелень, морковку и прочую неприхотливую растительность, способную, однако, разнообразить рацион военнослужащих - какие никакие, а витамины. Был свой небольшой надел и возле штаба батальона. У нашего взвода огород может и имелся, но зимой он был совершенно бесполезен. Зато две столовые, продовольственный склад, склад ГСМ, находившиеся в ведении взвода, были достойной альтернативой подсобному хозяйству.    Вообще говоря, батальон находился в очень удобном месте, и земля плодородная, и вода в достатке, и флора довольно разнообразная. Но зимой приходилось довольствоваться простой пищей: макароны, крупы, консервы. Источником витаминов служила квашеная капуста, которую в изобилии поставляли к нам в больших четырёх или пятилитровых консервных банках, соленые помидоры и огурцы в деревянных бочках.    Вот однажды решили гаубичники завалить хряка Борьку, а сделать это по правилам никто не в состоянии. Боров был хоть и не самого крупного размера, но и не мелкий - под центнер весом. Выход, как водится в вооружённых силах, нашли самый 'оригинальный'. Выстрелили ему в голову из автомата, а уж потом разделали.    'Кардан' говорил даже, из ПК¹ шлёпнули Бориса. Для надёжности, так сказать. А-то автомата мало было бы. Точно не знаю. Может и врёт. А я вот думаю, очень даже может быть, что и вправду из пулемёта положили 'вепря'. Военные зачастую бывают хуже детей. Любят поозорничать. Часть мяса выделили и на офицерскую столовую, и принесли в то время, когда мы готовили обед. Посудомойщик Дядюра, как увидел свинину и сало, не поверил своим глазам. Чуть с ума не сошёл от счастья, а когда услыхал, каким варварским способом артиллеристы лишили бедное животное жизни, добавил: 'Ну, у вас пушкарей ума хватит! Вы в него ещё из гаубицы пальнули бы! Причём всем огневым взводом! С трёх орудий. Ха-Ха! Для надёжности...'    -Щас шкварки приготовим - порубаем! - с хищным блеском в глазах добавил он.    Со знанием дела он накрошил сало аккуратными кубиками, посолил и обжарил в небольшом казанке на пламени форсунки.    - Любишь шкварки-то?- обратился он ко мне.    Я отрицательно покачал головой: 'Не знаю... Никогда не пробовал.'    Он изумлённо уставился на меня, словно увидел перед собой представителя инопланетной расы.    - Чего вылупился? Говорю, не пробовал - значит, не пробовал...    - Да хорош! Не прикалывайся! Как это так? Ни разу шкварки не ел?...    - Я тебе серьёзно говорю! Это у вас на Украине без сала еда не еда, а у нас свинина так себе... На любителя... Говядину и баранину все в основном рубают. Сало и свиной окорок, правда, у нас в магазинах продают. Солённое сало кушать доводилось, но окорок мне нравится больше. Вкусный. А вот так... Жареное сало... Не пробовал ни разу.    - Ну, сейчас попробуешь...    Дядюра продолжал колдовать над казанком где, шипя и источая аппетитный запах, жарилось сало. Кухня наполнилась сизоватым дымком. Он ловко помешивал шумовкой кубики сала, пока они не покрылись румяной корочкой. Затем, сняв казанок с огня, поддел несколько кубиков, предварительно дунул на них, чтобы немного остудить и отправил в рот. Сделал несколько жевательных движений, глубоко вдохнул и, прикрыв глаза, замер. Его лицо выражало сейчас состояние полнейшего блаженства, словно исполнилась мечта всей его жизни.    ________________________________________________________________________    ¹ Пулемёт Калашникова калибра 7,62 мм.       - Хорош балдеть! Дайвай сюда! - грубо вернул его к реальности 'Кардан', забирая у него котелок. - Ишь ты, расчувствовался! Смотри-ка на него!    'Кардан' нарезал хлеб, раздал всем ложки и мы в раз приговорили все шкварки.    - Ну как? Вкусно?- с неподдельным восторгом спросил меня Дядюра, словно дал отведать райских яблок.    Вкус шкварок был необычным. будто горячие соленые сухарики, были наполнены тающей во рту начинкой.    - Есть можно, - ответил я.- Много не съешь только. Жирные очень.    - А я сколько хочешь съесть могу,- не унимался Дядюра.    - Да тебе бы только жрать и спать, - лениво зевая, прервал его 'Кардан'. - Вон смотри,какое пузо отъел. Сам уже зажирел как боров.- и немного погодя, с серьёзным видом добавил: 'Казанок помыть не забудь! Обжора!'    Своей манерой выражать недовольство по поводу и без, 'Кардан' напоминал сварливого старика. Впечатление усиливал невысокий рост, густые брови и насупленный взгляд. При разговоре он обычно избегал смотреть прямо в глаза. Говорил как бы в сторону. Иногда шутил, но юмор у него в основном был чёрным. А в общем, он был немногословен и почти никогда не улыбался. Казалось, что его что-то угнетает, не даёт ему свободно дышать.    Дядюра, напротив, был любитель поговорить и пошутить. Бывало, спросит кто: 'Что там у нас сегодня на обед?' Дядюра ему в ответ: 'Дордочки!'    - Какие ещё дордочки?- с непонимающим выражением лица, как правило переспрашивал любопытствующий. Вариантов ответа на данный вопрос у Дядюры было два. От чего зависело, какой из них он выберет в каждом конкретном случае, понять было сложно. Иногда он отвечал: 'От члена мордочки!', а бывало: 'От члена жёрдочки!' После этого все присутствующие, неизменно взрывались хохотом. Кроме задавшего вопрос разумеется. И даже офицеры и прапорщики батальона снисходительно воспринимали его шутки. Могли беззлобно щёлкнуть его по лбу или отвесить лёгкий подзатыльник, воспринимая эдаким местным шутом.    Ещё в самом начале своей службы, будучи 'колпаком', он принимал участие в операциипо ликвидации банды, проводимой нашим батальоном в районе кишлака Баладжари. Заваруха там была нешуточная. Количество духов там намного превысило указанное в данных полученных из ХАД, да ещё и погода подвела. Одним словом, попали в переплёт, в ходе которого потери были с обеих сторон. Наш батальон потерял семь человек убитыми, и около двадцати человек получили ранения¹.    Так вот, в этом бою Дядюре тоже досталось. Пуля попала ему в заднюю часть бедра, чуть ниже ягодицы. Хорошо, что кость не была задета. За ту операцию его наградили медалью 'За Отвагу'. Иногда мы с 'Карданом' пользуясь незлобивостью Дядюры, нарочно перегибали палку и подшучивали над ним. Дразнили его, называя: 'В жопу раненым'.    Такие шутки здорово забавляли нас, и казались тогда очень весёлыми. Дядюра не обижался, пропускал наши насмешки мимо ушей. Вообще я редко видел его в плохом настроении. Шрам на его ноге был впечатляющий. Глядя на его шрам, я вспомнил одного своего товарища по аэроклубу. Звали его Костей. Он пришёл в аэроклуб после Афгана, Служил в десантных частях. В одно время с ним пришли ещё два десантника. Один из них по фамилии Пантелеев, говорил, что служил в Анголе и рассказывал всякие истории про службу в    ________________________________________________________________________    ¹Более подробный материал об упоминаемых событиях, опубликован в статье Тимура Латыпова 'Батальон просил огня...', 'Национальная оборона' январь 2010 года.    джунглях. Но мы относились к его словам с недоверием, так как он производил впечатление человека не очень серьёзного. Мог и 'насвистеть'.    Третий, рослый и спокойный малый, служил где-то в Союзе. Занимались все трое в группе у инструктора лётчика-парашютиста, Александра Васильевича Коннова.    Косте, за его озорной характер, вечно всклокоченные соломенные волосы, задорно-разбойничье выражение лица и частые амурные похождения к представительницам прекрасной половины парашютного звена, на аэродроме дали прозвище 'Кот'. Да он и был чистый котяра. И десантный тельник, из которого он не вылезал, делал его похожим на кота Матроскина из известного всем мультика. Так вот, во время его службы, пуля тоже попала ему в бедро, но ему повезло меньше чем Дядюре, так как была раздроблена бедренная кость, часть которой пришлось заменить стальным имплантатом. Шрам на ноге был жуткий, тянулся почти по всей внешней поверхности бедра, не отличаясь особой прямотой и напоминал гигантскую извивающуюся сороконожку. Тем не менее, 'Коту' это нисколько не мешало прыгать с парашютом, что поначалу приводило всех окружающих в недоумение. Но каких усилий это стоило самому Константину, известно было, наверное, одному ему.    Однажды после ужина, когда я наводил порядок в столовой и уже собирался идти в расположение взвода, ко мне прибежал Коля Екамазов.    - Там на старом складе, - волнуясь сказал он,- внутри кто-то есть... Санёк стоит караулит, а меня за тобой послал.    Я вышел из столовой и зайдя за угол оказался у старого склада. Сашка Племянов стоял у ворот склада. Он настороженно прислушивался к звукам возни на складе. Я подошёл к воротам и прислонясь ухом к двери тоже попытался услышать что-нибудь. Но внутри было тихо. Жестами я показал Сашке что ничего не слышу, он также прибегнув к жестам и выразительной мимике дал мне понять что убеждён в том что внутри кто-то есть.    Я открыл замок и слегка приоткрыл дверь. Свет Луны слегка осветил пространство около двери. За дверью в углу я заметил силуэт притаившегося человека.    - Ну-ка... Выходи сюда! - грозно приказал я.    -Хорошо выхожу...- пролепетал тайный посетитель склада.    На этом складе не было ничего кроме полузаржавевших банок с кислой капустой. От времени она изменила не только вкус, но даже её цвет приобрёл сероватый оттенок. Я признаться не ожидал что кто-то может позариться на такое добро.    - Давай, давай! Выходи! - сказал ему Сашка, шире отворяя ворота и отходя в сторону.    Ночным гостем оказался никто иной, как один из разведчиков нашего призыва - Коля Гаврилюк по прозвищу 'Гаврила'.    - Ба! - с деланным радушием произнёс я. - Знакомые всё лица... Что капусткой полакомиться решил, а 'Гаврила'? Ты один или ещё кто с тобой?    - Пичкур выходи...- покидая склад сказал Николай, адресуя эти слова вглубь помещения.    Следом за Николаем вышел ещё один 'колпак' из разведки - Саша Пичкур.    - Здорово Аким... - Здорово, здорово... - хмыкнул я. - Здоровее видали... Всё? Больше нет никого?    - Нет... Только мы с Колей...- угрюмо ответил он.    - Точно? А если найду? - спросил я, скорее забавы ради, чем всерьёз рассчитывая на присутствие на складе кого-то ещё.    - Ладно Дима, выходи... - почти одновременно произнесли задержанные нами лазутчики.    Я был искренне удивлён появлению на 'арене' ещё одного персонажа. Из склада вышел Димка Петруняк по прозвищу 'Митро'.    - Ну братва вы даёте. А зачем все трое внутрь залезли. Хотя бы одного снаружи надо было оставить. На шухере... Так вы сами капусты захотели или решили своих 'старичков' таким деликатесом удивить, а?    Разведчики выглядели приунывшими и растерянными. Фактически, в данной ситуации они были задержаны на месте преступления, и мы могли поступить с ними как того требовал устав, то есть доложить о нарушении дежурному по батальону. Но мы хорошо знали этих ребят и относились к разведчикам вообще с уважением, поэтому предупредив их о нежелательности повторения подобных эксцессов в будущем, отпустили эту троицу с миром.    Через несколько дней случилось у разведчиков ЧП. Во время обслуживания техники, т.е. боевых машин пехоты, Петруняк Диме оторвало часть первой фаланги на указательном пальце правой руки. Он был у них одним из механиков водителей БМП. При очередном визите в мою столовую, разведчики наперебой рассказывали об этом случае.    - Блин! Из-за этого чудозвона нас всех так отдубасили! - возмущался Борька-'Калмык'. - Надо же было догадаться...    - Короче. Внутри машины висят подсумки с гранатами,- решил прояснить ситуацию Ванька. - В башне, у механика-водителя и в десантах¹. В общем в нескольких местах. В каждом подсумке две гранаты и отдельно два запала. Так вот, во время техобслуживания, этот нехороший человек достал один запал, вытащил кольцо, а когда щёлкнул боёк, отшвырнул его от себя. Всё бы ничего, только упал запал рядышком, на ребристый лист. Митьке - дурню, нет поглубже в люк занырнуть. Так нет же, твою мать. Захотелось отбросить запал подальше. И как только он схватился за него, тот разорвался. Митьке оторвало кусочек пальца. Хорошо, без глаз не остался...Тормоз!    - Вертушки вызвали из-за него. Прикинь! - добавил Санёк. - В полк отправили - на операцию. А нас старики застроили и навешали хороших.    - А может он специально? Хотел таким способом от службы отмазаться?- спросил Дядюра.- Всего-то делов. Бац и ты уже в Союзе. А палец ерунда... До свадьбы заживёт...    - Ну да... Новый отрастёт...- с иронией вставил Ваня.    - В чужую голову не залезешь...- продолжал Санёк.- Только на Митьку не похоже, что специально. Он, конечно, ещё тот кадр... Тормозит иногда, и под дурочку закосить может... Но всем известно, что бывает за 'самострел' и всякое там членовредительство. Не думаю, что он настолько тупой.    - Известно-то, конечно, всем. Но уродов меньше не становится...- опять заговорил Дядюра, продолжая начатую мысль.- Вот взять к примеру, этого хмыря из седьмой роты... Ну которого недавно тоже отправили в полк. Ну, вашего призыва. Так что учудил, а? Видите ли, ему одному тяжело колпачить. Нет, ну надо же быть таким чучелом. Ночью стоял под грибком, что-то видимо больно жалко себя стало, взял, ногу поставил на танковую гильзу. Приставил автомат и выстрелил по ступне. А с ранья за ним вертушки из полка прислали. Там его немного подлечат и потом под трибунал - за сознательное членовредительство. А в дисбате ой как не сладко!    Сказав это Дядюра глубоко затянулся сигаретой, подержал дым в лёгких, как бы обдумывая сказанное, наконец, выдохнул и зло ухмыльнувшись добавил: 'Да хрен с ней, с ногой, если самому не жалко... Так ведь ещё и сапог испортил...Чмо'.    ___________________________________________________________________________    ¹Десанты - десантные отделения на бронетехнике.       - Да нет, Митька не такой...- снова заступился за Петруняка Саша Ратников, - Я думаю, что он это не нарочно. Скорее всего, просто из любопытства. И доигрался.    - Хорошо, хоть ума хватило, запал в гранату не вставить...- попыхивая цигаркой, задумчиво произнёс 'Кардан'.- А-то, дооолго бы пришлось машину отмывать.    Разведчики посмотрели на него с горькой усмешкой на лицах.    - Да... Когда Митька обратно прилетит, мы с ним ещё побеседуем,- многообещающе подвёл итог Боря. После этих слов мне стало немного жаль Митьку.       Служба шла своим чередом. Ночные караулы, днём готовка в столовой, работа на технике. По военно-учётной специальности меня записали водителем. Закрепили за мной один из ЗИЛов с полевой кухней в фургоне, хотя ни водительских прав, ни навыков управления автомобилем у меня не было. Занятия по строевой подготовке, уборка территории и участка оборонительных позиций, закреплённых за нашим взводом и прочие неизменные атрибуты солдатской службы. Практически никаких развлечений. Ни кино, ни спортивных игр. Больше всего же одолевали постоянные нападки со стороны старшего призыва, к этому привыкнуть было невозможно. 'Черпаки' частенько лютовали. Усталость и нервное напряжение накапливались. До прибытия молодого пополнения оставалось ещё как 'до Берлина'.    В ночной караул мы выходили с личным оружием. Один рожок на автомате, ещё три в подсумке. Итого сто двадцать патронов. Вернёшься бывало после смены, войдёшь в землянку, 'черпаки' спят себе, сопят в две дырочки. Вот он автомат в руках, а вот они - мучители. Тут хочешь - не хочешь, а подумаешь, как тонка грань, отделяющая человеческую жизнь от смерти. И от этих дум становится не по себе. Но здравым умом гонишь эти мысли прочь. Говоришь себе: 'Ты что? Даже не думай! Это твои соратники! Вы по одну сторону баррикады! Их тоже ждут дома! Подумай об их родителях! Потерпи, немного ведь осталось...' Думаю, такие мысли посещали не меня одного. Хорошо, что есть здравый смысл и терпение. Но случается и так, что либо одно, либо другое, либо всё вместе уступают место обиде, злобе, желанию отомстить, наказать мучителей. Тогда беда. Ведь человеческое терпение не беспредельно. Случалось такое и в Союзе, и здесь тоже. Ходили слухи про то, как в полку, в одной из рот, 'старики' довели одного солдатика. Нервы у того не выдержали, взял он гранату Ф-1, вынул колечко, да и бросил её в каптёрку, где его обидчики в картишки развлекались. Говорили, что из девятерых, выжил только один, да и того контузило. А солдата этого отправили в Кабул, на психиатрическую экспертизу. Не знаю, правда это или нет. Много разных слухов ходило. А что правда, что нет? Поди разбери.    К нам во взвод перевели ещё одного 'черпака' из танкового взвода. Каракалпак по национальности. Величали его на русском языке Толиком, а настоящее его имя было не то Туляган, не то ещё как. Мне он как-то сразу не понравился. Ничего собой не представлял, зато понтов хоть отбавляй. Он с особым удовольствием пользовался возможностью блеснуть своими навыками владения приёмами рукопашного боя или каратэ. Во время вечерних разборок он демонстративно натягивал свои сапоги и любил бить подошвой ноги в живот. Удар получался больше похожим на толчок и мне было не особенно больно, тем более что позади нас стояли двухъярусные кровати спинками в нашу сторону и отлететь было некуда. Да и мышцы пресса не подводили. Но само выражение удовольствия на его лице в эти моменты вызывало у меня сильную неприязнь. Ему тогда вероятно казалось, что он непобедимый боец. А я думал о том, как потом, после Приказа¹, обязательно найду повод поквитаться с этим типом.    _____________________________________________________________________________    ¹Имеется ввиду приказ Министра Обороны СССР 'О призыве на действительную воинскую службу и увольнении в запас лиц, отслуживших установленные сроки'.       Наступил февраль. Теплеет здесь иногда очень рано, как дома в Ташкенте. Солнечных дней становилось всё больше, но ночи были ещё холодны. Ночное небо в горах - это что-то незабываемое. Чистый и бодрящий горный воздух, и посверкивающие, подобно бриллиантам, в глубокой синеве звёзды. Тысячи звёзд разной величины. Гигантской мерцающей лентой пересекает небосвод млечный путь - бесконечное множество далёких галактик, других, неведомых миров. Смотришь порой ночью на звёзды и думаешь: эти же звёзды сейчас видно и из моего города, и эта же Луна освещает его ночные улицы, льёт свой таинственный свет и на крышу моего дома. Заглядывает в его окна. Может, в эту минуту кто-нибудь из моих родных стоит у окна и, глядя на серебристый диск Луны, думает обо мне.    И словно происходит волшебство, исчезают все границы, сотни, тысячи километров расстояния. Мир становится маленьким и уютным как в детстве. Жаль ненадолго. Какая-то часть тебя всё время находится настороже. И даже когда ты мечтаешь о будущем или вспоминаешь о прошлом, эта составляющая твоего существа не даёт полностью расслабиться, она всегда помнит о том, что окружающий мир таит в себе не только доброту, красоту и чудеса, но и угрозу. Поначалу это чувство тревоги кажется чужеродным, не свойственным твоей природе, но постепенно проникает в самое существо, становится неотъемлемой частью тебя. Это забытый отголосок, доставшийся в наследство от наших предков, вынужденных вести нелёгкую борьбу за существование. Ещё совсем недавно жизнь человека состояла большей частью из действий, направленных на выживание. Конечно, на Земле ещё много мест, где жизнь и поныне суровое испытание, требующее каждодневного, неутомимого труда. Афганистан из их числа. Современному же, так называемому, цивилизованному человеку, окружившему себя комфортными условиями жизни, особенно жителю большого города, это чувство практически незнакомо или знакомо лишь отчасти. Город, несмотря на все усилия его обитателей обезопасить своё существование, конечно, тоже таит в себе немало опасностей для жизни. Но в большинстве своём все эти факторы можно хоть в какой-то мере изучить и научиться если не избегать их полностью, то во всяком случае, сводить к минимуму. Война же совершенно непредсказуема. Покой здесь обманчив и в любую минуту может быть нарушен самым жестоким образом. Приходится всё время быть на чеку, даже тогда, когда тебе всего девятнадцать, а внутри пробуждается, как сокодвижение в деревьях, оттаивает после зимнего оледенения, вечное весеннее стремление к свету, теплу и обновлению. В такие ночи, находясь в карауле, начинаешь понимать, каким шатким может быть равновесие между миром и войной, между счастьем и горем, между жизнью и смертью. Порой ночные дежурства кажутся бесконечно долгими. Стоишь на посту или ходишь у охраняемого объекта, месишь сапогами глину, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к звукам ночи. Борясь с усталостью и накатывающими волнами сонливости, ждешь, когда же смена, или рассвет. И вот когда, наконец, на востоке, над горным хребтом, появляется долгожданная, едва заметная светлая кайма, напряжение понемногу спадает. Одна за другой тают звёзды, растворяясь в утреннем небе. Предметы начинают приобретать привычные очертания и цвет. Рассвет мощной приливной волной неотвратимо наступает по всему фронту. Отползая горными ущельями и унося с собой все тревоги, ночь уступает место новорождённому дню. Приветствуя просыпающийся мир первым лучом, медленно выкатывается из-за дальних гор диск Солнца. Утро несёт с собой надежду на то, что всё обязательно должно быть хорошо.       В феврале у меня был день рождения. Мне исполнялось двадцать лет. 'Черпаки', узнав об этом, прониклись ситуацией и помогли организовать небольшой праздничный стол. Праздники случаются нечасто, и в войсках стараются не упускать возможности скрасить однообразие солдатских будней. Прапорщик Сагайдак, с которым мы к тому времени успели установить хорошие отношения, выделил по этому поводу кое-какие продукты со склада. Помню, даже редиску свежую и зелень удалось раздобыть где-то. И ещё этот день запомнился мне тем, что произошло землетрясение, не слишком сильное, балла четыре-пять. В Ташкенте землетрясения не редкость, и хотя привыкнуть к ним я так и не мог, не стал выходить из землянки. Чистил зелень.    Приблизительно тогда же мой друг по аэроклубу, Юра Синицкий, прислал письмо. Он служил в танковых частях ГСВГ¹, и изъявил желание поступить в РВВДКУ², в связи с чем был отпущен в Ташкент для подготовки к поступлению. В своём письме он говорил о том, что одна наша общая знакомая по имени Мария, выходит замуж. Очень трогательно при этом успокаивал. Мол, такие брат дела...    До моего ухода в армию, мы с ней встречались. Можно сказать, что наши отношения были немного больше чем дружба. Я испытывал к ней тёплые и нежные чувства. Она, как мне казалось, отвечала тем же. Мы тренировались в одном аэроклубе. Маша тоже была парашютисткой. Вместе прыгали, общались, помогали друг другу. Ребята оказывали помощь девчатам при укладке парашютов и в других делах требующих мужской силы. Девушки приходили на помощь когда нужно было что-нибудь зашить, постирать вещи, ну и всё такое. И мы и они чувствовали себя при этом уже совсем взрослыми и старались вести себя подобающим образом, хотя по сути были совсем ещё детьми.    Когда я уходил в армию, я не просил никого из девчонок, с которыми тогда дружил, дожидаться моего возвращения и сам не давал никаких обещаний. Переписку тоже ни с кем из них не вёл. Зачем связывать себя и другого человека. Все живые люди, за такое время всякое могло случиться, тем более на горизонте маячил Афган. К чему такие жертвы? Глупо может быть, но тогда мне это казалось правильным решением. Поэтому я не огорчился (ну может быть, совсем немного) по поводу замужества Маши, и так как не знал её почтового адреса, мысленно пожелал ей всего самого доброго.    Днём, в ясную погоду Солнце уже припекало весьма ощутимо. Наконец можно было хоть на некоторое время сбросить с себя, успевшие надоесть, тяжёлые зимние бушлаты. На работах некоторые из солдат раздевались, обнажая торс, подставляя свои тела под лучи ещё неокрепшего, весеннего светила. Даже воздух успевал частично прогреться и ветерок дул уже почти по- весеннему, налетая то ласковой тёплой волной, то отрезвляюще прохладным порывом. Унылые серые зимние пейзажи окрестных гор мало-помалу начинали обогащаться свежими красками. Побеги молодой травы местами украсили склоны и долины жизнеутверждающим ярко-зелёным цветом. Всё громче начинали щебетать птицы, жужжали в воздухе насекомые. Зацвёл урюк, обильно усыпав нежно розовыми мелкими цветами узловатые, тёмно бордовые ветви. Всё это в сочетании с белыми, освещёнными солнечными лучами облаками, бесшумно парящими в лазурном небе, радовало глаз и поднимало настроение. Запах весны, оживающей, начинающей дышать земли, придавал сил, наполнял жизнью.    Будет неправильно, если я не скажу ещё несколько слов о командире нашего взвода прапорщике Говоруне. Человеком он был, конечно, весьма своеобразным, не каждый день встретишь такое сочетание личных качеств. Я говорил уже, что он производил впечатление очень уверенного в себе и энергичного человека. Мог разговаривать с солдатами на их же языке, и на самом понятном - языке грубой физической силы. И, по-моему, этим языком он владел довольно неплохо. Почти каждый солдат нашего взвода хоть однажды мог удостовериться в крепости его кулаков.    Мне тоже доводилось отведать силу его удара. Помню однажды, сижу я у себя в столовой, на столе, за которым обычно принимают пищу офицеры управления батальоном. Здесь же Сашка Племянов, и Анвар Раджабов, и Коля Екамазов, решаем очередную    ____________________________________________________________________    ¹ГСВГ - группа Советских войск в Германии.    ²РВВДКУ - Рязанское Высшее Воздушно Десантное Командное Училище.       'колпацкую' проблему. Случилась у нас беда. Когда Коля Екамазов и ещё один из наших 'колпаков' убирались после ужина в солдатской столовой, какие-то шустряки из другого подразделения стащили у них из под носа керосиновую лампу. Ни Коля, ни второй дежурный не видели, кто это сделал. А так как без лампы никуда, этот факт мог привести к тому, что при наступлении темноты наша землянка останется без освещения. Если это произойдет, наши 'черпаки' нас просто четвертуют.    И вот я сижу на столе, за которым обычно едят офицеры управления. Передо мной стоит Коля Екамазов. Я ему объясняю, чтоб он сбегал в расположение девятой роты, нашёл там одного бойца, который обещал достать лампу и быстро возвращался обратно. Коля при этом несколько раз порывался выполнить поручение, даже не дослушав до конца всех деталей. Приходилось удерживать его всё время, одёргивая за отворот гимнастёрки. Проходящий мимо столовой прапорщик Говорун на ходу слегка наклонился, заглянул в столовую и, увидев меня треплющим бедного Николая за одежду, интерпретировал это по-своему. Ему показалось, что я применяю к Коле не совсем уставную форму воздействия. Он зашёл, нет, скорее ворвался в столовую, и особо не утруждая себя выяснением деталей происходящего, несколько раз огрел меня своими кулачищами, попутно объясняя это тем, что не потерпит в своём взводе никакого рукоприкладства. Разумеется, то, что он в данный момент применял это самое рукоприкладство ко мне, было не в счёт. Знал бы, что на самом деле происходит в его взводе.    К его чести могу добавить, что не смотря ни на что, он как правило соблюдал меру. Контролировал каждый свой удар, и место приложения, и силу. Не травмировал особо. Так что, в общем, получилось довольно ощутимо и вместе с тем аккуратно. Приятно иметь дело с 'профессионалом'. И если доброй части офицеров батальона я в такой ситуации мог бы оказать какое-то сопротивление, ну хоть немного руки попридержать, ненавязчиво заблокироваться, то с прапорщиком Говоруном такой номер не прошёл бы. Духу и напору у него, как мне казалось, хватило бы на добрый десяток солдат.    В то время, как он осыпал меня градом ударов, я еле заметно, и скорее даже рефлекторно, всё же пытался уклоняться от его маховиков. Между тем, два первых удара были настолько чувствительными, что у меня искры брызнули из глаз. Уклонами и поворотами корпуса я, как мне показалось, немного смягчил силу некоторых его ударов. Благо, такой опыт у меня уже присутствовал. В результате и он не промахнулся ни разу, то есть удовлетворил свои амбиции, и я не слишком пострадал.    'Черпаки' нашего взвода, бывало, после того, как им доставалось от товарища Говоруна, каждый раз долго возмущались по поводу такого произвола. Им было не совсем удобно огребаться от командира в присутствии нас, 'колпаков'. Они ведь всеми силами пытались выглядеть в наших глазах бравыми парнями. А тут на тебе, такое прилюдное унижение. И чтобы как-то реабилитироваться в наших глазах и восстановить свой статус, после срывали своё зло на нас.    В начале восьмидесятых, на экраны страны вышел мультфильм 'Тайна третьей планеты', и там был персонаж - говорящая птица инопланетного происхождения. Звали её - птица Говорун. Прямо как нашего взводного. В течение мультфильма она несколько раз повторяла: 'Птица Говорун отличается умом и сообразительностью! Отличается умом! Отличается сообразительностью!'    Однажды после того, как весь наш взвод получил хорошую взбучку от командира и тот довольный достигнутым результатом, удалился в свои покои, Костин Дима раздосадовано произнёс: 'Птица Говорун отличаётся тупостью и глупостью...' Те, кто понял, в чём прикол, весело прыснули.    Хорошо, что взводный частенько летал в полк по делам. Правда, в отличие от своего мультипликационного тёзки, крыльев у него не было и летать ему приходилось, как и всем остальным, на вертолёте. Поговаривали, что была у него в полку зазноба. Может и не одна. Мкжчина-то он был видный. Прапорщик Сагайдак в отсутствие взводного исполняющий его обязанности, был человеком не агрессивным и очень добродушным. Он никогда не разговаривал с нами на повышенных тонах и не пытался никому ничего доказывать. Держался с нами запросто, по- свойски, и абсолютно не стремился утверждать своё превосходство.Тем не менее, все беспрекословно выполняли его поручения. Уважали его за человечность. Как-то раз я по какому-то делу заглянул к нему в землянку. Он, зная о том, что я неплохо рисую, поделился со мной одной своей идеей.    - Аким, а смог бы ты нарисовать на большом листе бумаги такую картину... Идёт значит по пустыне, в колонну по одному отряд вооружённых солдат. Жара... А впереди, на бархане, как мираж... Огромный стакан кристально чистой воды... Да так, чтобы на нём капельки росы были... Ну, в общем, чтобы было понятно, что вода холодная. Как тебе такая идея? А?    - Попробовать, конечно, можно, товарищ прапорщик. И задумка классная. Надо только ватман раздобыть и акварельные краски. А так, думаю, должно получиться.    - Ну, вот и ладно. Ватман и краски я беру на себя, а уж остальное за тобой.    Да, идея мне очень понравилась. Жаль, что за повседневными заботами и хлопотами воплотить её так и не удалось.    Само собой разумеется, что мои способности к рисованию не остались незамеченными нашими старшими 'товарищами'. 'Дембельские' альбомы у нас почти никто не делал. Трудно было и альбом достать, и оформлять особо не чем было. Это в Союзе, что хочешь можно раздобыть. Вышел из части и купил все, что нужно в любом магазине. В Файзабаде, в полку тоже проще было. А здесь, на отшибе, на краю географии, так сказать, многие, казалось бы простые вещи становились неразрешимой проблемой. Вот и делали солдаты себе, готовясь к увольнению не альбомы, а небольшие блокнотики. Оформляли, как могли. Записывали туда всякие армейские афоризмы, поговорки, на память о службе.Стихи, тексты песен и прочую лабуду. К примеру: 'Кто не был, тот будет! Кто был, не забудет! 730 дней в сапогах'. Или: 'Афганистан - страна чудес! Вошёл в кишлак и там исчез...' Или: 'Есть в Союзе три дыры - Термез, Кушка и Мары! Есть четвёртая дыра! Это служба в ДРА...' Ну, и тому подобные 'перлы' мысли солдатской. Брали с собой фотографии в надежде на то, что потом дома сделают всё же нормальный армейский фотоальбом.    Так вот, мне ещё приходилось по ночам сидеть и разрисовывать блокноты. При свете керосиновой лампы, под гудение буржуйки. Романтика, да и только. Всё бы хорошо, да только, нет-нет, да и 'замкнёшь' за этим занятием. А рисовать с закрытыми глазами не самый лучший вариант. Ведёшь линию, в это время проваливаешься в сон, когда открываешь глаза, а там либо каракули какие-то, либо клякса от фломастера, причём протёкшая через несколько листов. Вот потом сидишь и думаешь, как обыграть всё это безобразие, да так, чтобы ни у кого не возникло никаких вопросов.    Кстати, возвращаясь к вопросу о керосиновой лампе. После того, как оный, незаменимый в здешних условиях предмет стащили у наших дежурных по столовой из-под самого носа, нам пришлось изрядно попотеть, чтобы восполнить утрату. Кое-как удалось раздобыть через знакомых лампу без стекла. Попытались сделать стекло из бутылки. Вспомнили старый способ резки бутылочного стекла. Он заключался в следующем. Нужно было обмотать бутылку витком тонкого шнура, поджечь его, затем опустить в воду. При этом от резкого перепада температуры стекло должно было отвалиться точно по линии натяжения нити. Для лучшего горения намазали бечёвку соляркой. Разбили таким образом несколько бутылок. В результате наших манипуляций, получилась откровенная лажа. Стекло откалывалось криво. 'Черпаки' дали нам срок в два дня для того, чтобы мы достали нормальное стекло для лампы. Вопросы типа: 'Как и где мы его раздобудем?' в советской армии задавать не принято. Ответ на такой вопрос будет однозначный: 'А кого это волнует? Рожайте!'    Вот и пришлось срочно разрабатывать несколько вариантов действий, от банального воровства у дежурных в столовой, так же как 'опрокинули' нас, до почти фантастического 'ограбления' землянки кого-нибудь из офицеров батальона, живущих отдельно. В батальоне таких было не много. Это особист (уполномоченный по особо важным делам), чья землянка находилась рядом с нашей, и комсорг батальона.    Лезть к КэГэБэшнику особисту было бы верхом наглости и глупости. С этим 'народом' лучше не портить отношения. Комсорг же жил в батальонной библиотеке, находившейся между позициями гаубичной батареи и разведвзвода. Библиотека представляла собой землянку размером в плане примерно метра три шириной и метров восемь в длину.    Санёк Племянов предложил наведаться к 'Комсомольцу', я согласился с его предложением. После того, как стемнело, мы с Саньком пошли на 'дело'. Прошли до расположения взвода связи, а там по ходам сообщения прокрались к библиотеке. Здесь была высока вероятность столкнуться с караульными разведчиков или артиллеристов. Стали ждать, притаившись в темноте траншеи. Обычно в такое время офицеры батальона собирались в штабе. Прошло немного времени. Дверь библиотеки отворилась. Вышел комсорг, запер за собой дверь и направился к штабу. Когда его силуэт растворился во мраке ночи и всё погрузилось в тишину, мы подождали ещё несколько минут и сорвали с двери небольшой китайский замок. Санёк пробрался внутрь, а я остался снаружи. Прошла, казалось, уйма времени. Наконец, Сашка вышел из помещения, бесценным грузом, держа в руках стекло для керосиновой лампы. Основная часть операции была выполнена. Теперь нужно было незамеченными вернуться в расположение взвода.    Воровато озираясь, но без лишней суеты, дабы не привлекать к себе внимания многочисленных постов, мы вернулись к себе тем же маршрутом, по которому шли к 'Комсомольцу'. На этот раз всё прошло тихо и спокойно, без стрельбы. Неприятный осадок от понимания того, что совершил неправильный поступок, уравновешивало то, что 'черпаки' теперь успокоятся и не будут долбать нас из-за этого стекла. Да и офицеру, в отличие от солдата, не составит особого труда выйти в Кишим и купить в любом дукане стекло от лампы или же лампу целиком, ну и... новый китайский замочек.    Так как чаще всего дежурили в столовой Коля Екамазов и его 'товарищ', наказали им, чтобы берегли эту лампу как зеницу ока.    - Если и эту лампу у вас отработают - пеняйте на себя. Кара будет страшной.    Вообще же сказать, Коля был пареньком неплохим, спокойным и покладистым, не то, что второй - хитрожопый тип. Тот даже в случае явной своей неправоты, всё время, пытался скинуть всю вину на других. А так как все остальные могли ему за это хорошенько 'накатить', то жертвой чаще всего становился именно Николай. Как я уже говорил, Коля был откуда-то из-под Пензы, скорее всего, из сельской местности. Поэтому ему трудно было конкурировать с теми, кто до службы жил в городах и в большинстве своём был до призыва обычной городской 'шпаной'.    В деревне и на селе жизнь попроще. В городах же зачастую всё было поделено на зоны влияния, и уличная 'шпана' строго придерживалась определённых правил поведения, часто заимствованных у криминального мира. В такой среде необходимо было обладать 'даром' морального и психологического давления на своих оппонентов, и эти навыки очень могли пригодиться во время службы. Я много раз был свидетелем ситуаций, когда какой-нибудь доходяга, словесно и морально 'гасил' огромного деревенского детину, только потому, что последний просто не понимал смысла происходящего; не знал, как себя вести в подобной ситуации; хотя, если разобраться, мог бы загнать наглеца по подбородок в землю, просто уронив ему на голову свой кулак.    Коля же был немного рассеянным, иногда долго не мог понять, чего от него хотят. В армии, да и на гражданке тоже, таких называют обидным словом 'тормоз'. Обычно такая медлительность в суждениях и нерасторопность очень сильно раздражают окружающих, и Коле часто доставалось от 'черпаков'. Нам тоже нередко перепадало из-за него, то уснёт на посту, то сделает что-то не так как надо. Однажды на занятиях по физподготовке Дима Костин заставил его выполнить тридцать подъёмов переворотом на перекладине, пригрозив, что если тот спрыгнет раньше, ему, мягко говоря, несдобровать. И что вы думаете? Сделал! Руки у него были крепкие, а вот ноги слабоваты. Ходил он как бы немного подволакивая ноги, вихляя на полусогнутых. Казалось, какая-то проблема у него была в области крестца. Похоже на застарелую или врождённую травму. И как только таких в армию берут?    В моём хозяйстве произошли перемены. Командование девятой роты взамен Дядюры прислало в столовую нового посудомойщика того же призыва, что и Дядюра. Звали его то ли Сашей, то ли Сережей. Он был аккуратный, исполнительный. Лицо у него было правильное, немного женственное. Дядюру же отправили на заставу Двугорбую.    В обязанности посудомойщика входило мыть посуду и поддерживать в чистоте кухонный инвентарь. Мыть котёл должен был повар, но, как правило, большинство поваров доверяют эту 'почётную' обязанность наряду по кухне. Толик Провоторов, когда вводил меня в курс дела, говорил: 'Хочешь сам мой котёл. Хочешь, 'договорись' с посудомойщиком'.    Способ договориться, как правило, был один, самый распространённый в Советской Армии - просто поручаешь это дело другому. Ежели он не согласен с такой постановкой вопроса, в ход идут всё те же 'веские аргументы' в виде удара под дых или в ухо. Но такое случалось очень редко, обычно солдат отслуживший полгода - год, мог по одному внешнему виду и поведению определить, стоит ли вступать в силовое противоборство со своим оппонентом или нет. Прежнего посудомойщика долго уговаривать не пришлось, нового тоже. Но вот незадача. Старшина девятой роты, прапорщик Александр Ешану, как-то раз застал его за мойкой котлов и высказал мне свои мысли по этому поводу. Он, конечно человек авторитетный и уважаемый даже в солдатской среде, поэтому спорить и особо возражать я не стал, но и ничего менять тоже. После этого новый посудомойщик пару раз взбрыкивал, но, в конечном счете, всё осталось на своих местах. Приходили даже ко мне на разборки из девятой роты его сослуживцы, три или четыре человека. Видимо, старшина пристыдил их. Мол, вашего сотоварища какой-то 'колпачара' заставляет, или как тогда говорили - 'припахивает' мыть котлы. Кстати, среди них были и мои земляки. Угрожали мне. Говорили, если я буду заставлять солдата из их роты мыть котлы, то мне не поздоровится. Я, конечно, и своих земляков очень уважал, и в самой вежливой форме постарался объяснить им, что здесь буду поступать так, как считаю нужным. Они ещё что-то недовольно ворчали, сыпали угрозами в мой адрес, но как-то неубедительно, хотя я уже приготовился к драке. В конце концов, ушли восвояси.    Вышел я как-то раз после обеда из столовой. На батальонном футбольном поле танковый взвод выполнял упражнение на дальность метания гранаты Ф-1 с разбега. Причём они упражнялись с настоящей гранатой, предварительно выкрутив из неё запал. В таком состоянии эФка весит около полукилограмма. Я подошёл к ним и спросил у их взводного, насколько далеко по нормативам нужно метнуть такую гранату. Он сказал, что отличный результат пятьдесят метров. Однако лучший результат у наших танкистов был около сорока пяти метров. Я спросил разрешения бросить гранату и, получив положительный ответ, под любопытные взгляды танкистов, с разбегу запустил её. Танкисты замерили расстояние моего броска, оно составило пятьдесят пять метров.    - Вот где сила! - весело усмехнувшись, сказал офицер-танкист. Я же отшутившись тем, что, дескать, до армии приходилось метать учебные гранаты на соревнованиях в клубе ДОСААФ, добавил: 'И вообще, зачем танкисту метать гранаты, если есть танк?' Танкисты рассмеялись, а я отправился своей дорогой.    Незадолго до наступления весны погода внезапно испортилась. Небо затянули серые тучи. Часто шли дожди. Днём еще куда ни шло, моросит себе и моросит. Правда, недостаток солнечного света, сырость, глина под ногами не самым лучшим образом сказывались на настроении. Ночью же дождь создавал множество проблем. При низкой облачности и отсутствии искусственного освещения разглядеть что-либо за пеленой дождя порой было очень сложно. Шум дождя перебивал также и все звуки, особенно если находишься под открытым небом и поверх одежды надет ОЗК¹, по которому дождь стучит как по барабану. Поэтому находиться в карауле в такую погоду было непросто. Приходилось предельно напрягать все органы чувств. Часто, по ночам, то в одном конце периметра, то в другом, слышались выстрелы, это часовые одиночным огнём или короткими очередями обрабатывали подозрительныё участки вблизи границы батальона.    Непогода держалась долго. По причине невозможности полётов в таких условиях, вертолёты не прилетали. Продукты заканчивались. Начали использовать прошлогодние запасы консервированной квашеной капусты. Она к этому времени совершенно утратила всякую пищевую ценность, а её вид был скорее отталкивающим чем способным вызвать аппетит. Из неё готовили щи и иногда тушили.    - Снова щи, хоть хрен полощи? - угрюмо шутили посетители столовой, едва ступив за порог и учуяв витавший в воздухе кислый запах.    Благо ещё была мука, и хлебопекарня работала в прежнем режиме. Почта не доставлялась и не отправлялась, и если голод физический истощал тело, то отсутствие вестей из дома угнетало душу. Хуже всего было то, что невозможно было сообщить домой, что ты жив и у тебя всё хорошо. Каждый лишний день неведения там, в Союзе, был большим испытанием для тех, кто нас ждал. Всё чаще заглядывали в столовую непрошенные гости в поисках чего-нибудь съестного. Старались заходить в моё отсутствие. Персонал, помогавший мне в столовой, не всегда мог оказать сопротивление частым посетителям. Я же не мог одарить всех желающих, и изредка помогал только пацанам из разведки, взвода связи, ну и ещё нескольким друзьям из других подразделений. В танковом взводе служил, мой земляк, узбек по национальности, родом откуда-то из-под города Самарканда. Он как и я был 'колпаком', и иногда наведывался ко мне. 'Старики' из его взвода отличались очень лютым нравом. Несколько раз я помогал ему продуктами, но поскольку и мои возможности были далеко не безграничны, часто приходилось отказывать. Однако так как деваться ему было некуда, он заходил в столовую, когда я был в отлучке. Захожу как-то на кухню, открываю дверь, 'Кардан' как обычно сидит на своём месте, смотрит на меня, выпучив глаза, давая мне знак заглянуть за дверь. Там притаился этот паренёк-танкист. В руках у него две банки с тушёнкой. Этот его поступок, рассердил меня. Он был застигнут на 'месте преступления', но когда я попытался забрать 'его добычу', он упёрся и полез в драку. Пришлось ответить тем же и нанёсти ему несколько ударов, стараясь однако не переусердствовать. Он уступил. Я выпихнул его за дверь. Произошедшее оставило неприятный осадок. Все-таки земляк. Его поступок был мне понятен, ведь я и сам был в таком положении. Но тогда, как мне казалось, у меня не было другого варианта действий.    Зима прошла относительно спокойно. Наступила весна. Дни становились всё длиннее. Погода, наконец, наладилась. Как только небо очистилось от надоевших туч и появилось 'окно', прилетели вертушки. Все истосковались по новостям с 'большой земли' и нормальной пище. Едва послышался звук приближающихся вертолётов все свободные от нарядов кинулись к взлётке - словно с цепи сорвались. При разгрузке вертолётов у солдат батальона всегда существовала возможность прошустрить и разжиться чем нибудь полезным. Поэтому взвод снабжения должен был обеспечить сохранность провианта и прочих материальных ценностей доставляемых в батальон по воздуху. У меня тоже выдалась свободная минута, и оставив столовую под присмотром своих помощников, я пошёл к взлётной полосе. Когда солдаты нашего взвода выйдя из землянки, обогнули её и уж было направились туда же, Гайрату вдруг стало плохо. Сначала его как-то закачало из стороны в    _____________________________________________________________________________   ¹ОЗК - Общевойсковой защитный комплект. Предназначен для защиты человека от   отравляющих веществ, биологических средств и радиационной пыли. Используется   совместно с респиратором или противогазом.       сторону и через несколько шагов он упал на землю. Мы не поняли что с ним произошло. По счастью фельдшер батальона -старший прапорщик Виноградов находился рядом и поспешил прийти на помощь. Когда же он попытался помочь Гайрату, тот поднялся с земли и глядя вокруг непонимающими глазами, наотмашь ударил прапорщика кулаком по лицу. Фельдшер чуть было сам не упал, но находящиеся рядом бойцы помогли ему удержаться на ногах. Несколько человек кинулись к Гайрату пытаясь утихомирить его. Гайрат же был невменяем и сопротивлялся, пытаясь вырваться из сдерживающих объятий товарищей. В конце концов им удалось успокоить Гайрата и через некоторое время он пришёл в себя, но о случившемся ничего не помнил. Возможно это был приступ эпилепсии, хотя прежде я не замечал за Гайратом ничено подобного, и всё призошедшее было для меня несколько неожиданным. Прилетевшие вертолёты привезли почту, провиант и боеприпасы. Настроение у всех заметно улучшилось, батальон как-то сразу ожил и приободрился. С приходом весны активизировались и 'духи'. Чаще обстреливали периметр батальона. В общем-то обстрелы, слава Богу, были вялыми. Выпустят несколько мин из миномёта. Артиллерия, танки и БМП обрабатывают огневые позиции моджахедов, не забывая послать 'бакшиш' и в тот кишлак, из района которого ведётся обстрел. Видя как разрушаются их собственные дома, духи прекращают обстрел, пока мы не сравняли всё с землёй.    Картина, конечно, жуткая, когда гаубица бьёт прямой наводкой по глинобитному дому и крыша, поднимая облако пыли, оседает на землю. Обычно душманы предупреждают местное население о том, что готовится обстрел советской воинской части, и жители окрестных кишлаков, понимая, что возмездия не избежать, покидают свои селения, возвращаясь после в полуразрушенные кишлаки и восстанавливая то, что пострадало. Сами виноваты, мы же первыми не начинали.    В нашу столовую из девятой роты опять прислали нового мойщика посуды, на этот раз моего призыва. Прикольный и потешный тип. Ростом немного выше меня, около ста восьмидесяти сантиметров. Серые круглые глаза, расположенные друг к другу чуть ближе нормы. Нос с небольшой горбинкой, явно выраженный кадык на худой, жилистой шее, копна волос цвета соломы. Звали его Осипов Андрюха, по прозвищу 'Осип'. Родом он был из Подмосковья. Вообще, москвичей в армии, мягко говоря, недолюбливали за их высокомерное и раздутое чувство собственной исключительности, зачастую, ни чем реальным не подкреплённое. Андрюха же был простецкий и юморной. Мы с ним хорошо ладили. Он очень напоминал моего друга - Марата Яфасова, по прозвищу 'Мамара' (и ещё 'Марчелло'), с которым мы учились в одной группе в 'технаре'. Тот вообще ходячий анекдот. Любую историю он мог обыграть так, что все просто катались со смеху.    К слову сказать, из всей нашей группы в Афганистан попали только я и Димка Воробьёв, служивший в ДШБ в Газни. В техникуме Дима, Марат и я были неразлучной троицей. С Димой мы переписывались, с Маратом связь нарушилась.       Глава 9. 'Возмездие'.    Вечером, восьмого марта в штаб батальона поступила радиограмма. В ней, говорилось о том, что с территории соседних провинций духи обстреляли реактивными снарядами город Пяндж, расположенный в Таджикской ССР. Батальону было приказано в срочном порядке выдвинуться в район слияния рек Кокча и Машхад, и совместно с подразделениями из соседних провинций Тахар и Кундуз, а также пограничниками, блокировать указанный участок и уничтожить бандформирования, участвующие в этой акции. Операции было дано название 'Возмездие'. Утром, девятого марта батальон выдвинулся в указанном направлении. Так как духи вели активную минно-подрывную деятельность, движение без предварительного разминирования было невозможно.    Из полка вертолётами прислали сапёров с собаками, а перед бронетехникой двигался танк - минный тральщик, толкающий перед собой многотонные шипованные валы. Но даже это обстоятельство не могло способствовать значительному увеличению скорости движения колонны. До указанного района было не больше пятнадцати километров пути. В мирное время это расстояние даже по грунтовой дороге можно было преодолеть не более чем за полчаса. Однако в боевой обстановке каждая сотня метров пути по враждебной территории давалась непросто. Время, затраченное для того, чтобы выйти к пункту назначения, увеличивалось многократно. Как выяснилось позже, колонна добиралась до места не менее шести часов.    Большая часть личного состава батальона, ушла на выполнение этой задачи. Гарнизон опустел.Оставшиеся должны были нести усиленное боевое дежурство по охране расположения батальона. Вечером этого дня пришло сообщение от наших. В нём было сказано, что танк, движущийся в головной части колонны подорвался на фугасе и имеются человеческие жертвы. Те, кто остались в части, конечно, сильно переживали за своих товарищей.    Ночью первого дня мы с Алишером несли дежурство на втором КПП. Это было наше первое дежурство по охране внешнего периметра.    Стоим, всматриваемся во тьму, прислушиваемся к звукам ночи. Изредка переговариваемся. В какой-то момент со стороны дороги, по которой ушла наша колонна, раздались странные звуки. Эти звуки были очень похожи на удары лопатой о твёрдую каменистую почву. Ощущение было такое, что это происходит примерно в двухстах метрах от нас. Не долго думая, я снял автомат с предохранителя и сделал несколько одиночных выстрелов туда, откуда доносились эти звуки. В ночной тишине грохот выстрелов казался очень громким. Звуки ударов прекратились.    - Аким, а нас не накажут? - с опаской спросил меня Алишер. Ему, как, впрочем, и мне, не приходилось ещё применять оружие во время несения караула.    - А если это 'духи' дорогу минируют? - спросил я в ответ. - Колонна будет возвращаться и перед самым 'родным порогом' нарвётся на фугас.Что тогда? А?    Мы продолжали наблюдение.Через некоторое время звуки возобновились. Я, выругавшись, перевёл предохранитель в положение для стрельбы очередями, и выпустил на звук несколько коротких очередей. Трассера прочертили в темноте яркие линии и исчезли там, откуда слышалась эта 'странная возня'. В воздухе запахло едким запахом пороховых газов. Звуки вновь затихли, но спустя минут пять раздались вновь. Теперь уже ко мне присоединился Алишер. Мы стрельнули ещё несколько раз. Тут зазвонил полевой телефон, висящий здесь же, на глиняной стене КПП, справа от бойницы. Я поднял трубку и доложил.    - Дневальный по второму КПП, рядовой Тагиров слушает!    В шипящей множеством посторонних звуков трубке раздался сердитый голос заместителя командира батальона по тылу, майора Аракелова: 'Второе КПП! Что у вас там за стрельба?'    - По дороге кто-то ходит! - громко ответил я.    - Что?! Не слышу! - сквозь помехи прокричал майор.    - По дороге кто-то ходит! - проорал я в ответ, стараясь перекрыть все мешающие разговору помехи. Последовала пауза. Майор, видимо, обдумывал полученную информацию. Но, скорее всего, то, что услышал в телефонной трубке майор Аракелов, разительно отличалось от сказанного мною на самом деле. И поэтому в следующий момент он грозно прокричал мне в самое ухо: 'Я вам покажу, патронов хватит!' Это его заявление от души позабавило меня. Я представил себе, как он был удивлён нашим ответом. Вернее, тем вариантом, который ему послышался сквозь шумы.    В моём воображении сразу возник образ двух бравых поваров, которые отстреливаются от надвигающихся на них со всех сторон полчищ неприятеля, а в ответ на звонок из штаба о положении дел, не прекращая стрельбу, отвечают что-то вроде: 'Не переживайте товарищ майор! Отобьёмся! Патронов хватит!' Вот умора...    Но майору Аракелову, похоже, было не до смеху. Уже через пару минут мы увидели его силуэт приближающимся к нашему посту. Как того требовала установленная процедура, окликнули его на расстоянии, он назвался. Я спустился с пригорка, на котором находился наш пост и вышел ему на встречу.    - Что у вас тут за стрельба? - спросил он раздражённо. Даже в сумраке ночи было заметно, что вид у него был усталый.    - Товарищ майор! На дороге, метрах в двухстах отсюда, были слышны звуки, напоминающие удары лопаты о грунт. Вот мы и подумали, а вдруг 'духи' хотят дорогу заминировать? Решили обработать этот участок короткими очередями.    - Понятно... - озабоченно произнёс майор. Его оставили старшим по гарнизону и ясно было, что ответственность очень высока. - Звуки больше не повторяются?    - Мы уже трижды стреляли. Они прекращаются, а через какое-то время опять...    - Будем надеяться ничего серьёзного. Если что - стреляйте... Сигнал тревоги какой помните?    - Так точно! Длинная очередь!    - Хорошо. Смена когда? - спросил он, и посмотрев на свои часы, сам же и ответил. - Через полчаса... Объясните им ситуацию. Пусть будут повнимательнее. Ну... И я ещё подойду, посмотрю, что и как.    - Будет сделано, товарищ майор!    Он ушёл вдоль периметра батальона, проверяя посты. В темноте были слышны оклики часовых, когда они замечали приближение человека.    Удары на дороге прекратились. Когда, наконец, пришли наши сменщики, мы поставили их в известность о произошедшем, и вслед за разводящим, отправились на разряжание оружия.    Утром и мне, и Алишеру нужно было приготовить завтрак для оставшихся в периметре людей. После чего мы снова должны были нести дежурство на втором КПП. Днём стоять в карауле гораздо спокойней и приятнее, нежели ночью. Погода была отличная. В бойницу нашего поста был виден довольно большой сектор территории. Огромное, заросшее высокой травою пространство, уходящее вдаль между горными цепями. Грунтовая дорога, ведущая на север в сторону Файзабада, разделяла эту картину пополам. Близлежащие сопки были практически лишены растительности, и только сейчас, в начале весны их покрывала поросль молодой травы. Хребты, находящиеся вдали, по тональности почти сливались с голубым небом, и чем ближе к нам находились горы, тем ярче и насыщеннее были краски. Наверное, нигде нельзя так масштабно почувствовать объем и перспективу, как в горах.    Уже через пару месяцев от зелени не останется и следа. Всё выгорит под жгучим солнцем. Останутся лишь колючки, чертополох и стелющиеся по склонам холмов кустики каперса. Но пока весна только набирала силу.    Справа от дороги, метрах в трёхстах, перед нами возвышалась сопка высотой около восьмидесяти метров, на вершине которой располагалась застава 'Окопная', контролируемая восьмой ротой. У её подножия располагались руины заброшенной части кишлака 'Фараджгани'. От стен этого мёртвого кишлака до самой границы нашего периметра колосились поля местных жителей. Они питались текущей с гор водой, которая подавалась при помощи сложной системы оросительных арыков. Поля располагались террасами, с небольшими перепадами по высоте. Этот участок пересекал овраг - русло пересохшей реки, берущей начало из ущелья на востоке, и уходящее в сторону реки Машхад, протекающей западнее расположения батальона. В одном месте у этого оврага была свалка - россыпь ржавых консервных банок и прочего мусора, вывозимого сюда из батальона. Но с нашего поста из-за высокой травы свалку не было видно.    Слева от дороги тоже располагались поля афганцев. За полями, вдоль реки начиналась зелёная зона, в районе которой находился кишлак Сари-Куль. От этого кишлака по обоим берегам Машхада шли малые и большие поселения афганцев. Стены из глины и плоские глиняные крыши виднелись среди деревьев урюка, инжира, джиды и пирамидального тополя. Тополь по всей Средней Азии служит хорошим строительным материалом. Сажают его с этой целью очень плотно, в результате стволы тянутся вертикально вверх и приобретают прямую форму. Древесина тополя, конечно, не такая плотная, как у сосны, но по причине его удивительно быстрого роста, более доступного материала здесь не сыскать.    Между Сари-Кулем и нашим батальоном стояла застава 'Кулик', расположенная на равнинной местности и огороженная высоким глиняным дувалом. Службу на этой заставе несли солдаты седьмой роты.    Заставы 'Двугорбая' и 'Окопная' располагались на возвышенностях, и подходы к ним более-менее просматривались. Место, выбранное для обустройства заставы 'Кулик' казалось мне в этом отношении очень неудобным. Подойти к ней незамеченными очень близко можно было без особого труда, особенно в тёмное время суток. Благо, батальон был рядом, и в случае нападения помощь не заставила бы себя долго ждать. Боевые машины пехоты могли проехать напрямую через минное поле, на котором были установлены противопехотныё мины, не представляющие опасности для бронетехники на гусеничном ходу.    Но больше всего во всей этой картине мне запомнилось поле, заросшее маками. Маки покрывали всё невозделанное пространство от границ батальона и дальше на север. Огненно алые пятна на фоне яркой зелени. Цветы мака сложно сорвать не повредив их. Они очень нежные и лепестки осыпаются от любого грубого прикосновения. Маки колыхались в потоках тёплого весеннего ветра, который, набегая упругими волнами, обрывал прозрачные, словно сотканные из тончайшего шёлка лепестки, и они опадали на землю.    Поле было очень красивым. Оно будто бы жило своей жизнью, говорило на своём языке. Вид этого поля рождал во мне одновременно и восторг и щемящее чувство тоски. Жизнь идёт своим чередом, весна овладевает всем твоим существом, зовёт за собой, но ты не можешь поддаться её сладкому голосу, и должен жить по другим, придуманным не тобой, правилам. Ты не можешь сбросить с себя все эти чуждые твоему существу атрибуты. Не можешь вырваться из сковывающих железных объятий. Каска, бронежилет, автомат, пропахшая потом форма, бойница КПП, колючая проволока, минное поле, орудия, бронемашины и много ещё разных штуковин, связанных с коротким и хищным словом - война. Ты крепко влип, дружище, как, впрочем, и все, кого ты видишь вокруг. И солдаты, и офицеры и местное население. Все вовлечены в этот чудовищный хоровод, в эту безумную пляску. Сейчас, где-то в нескольких километрах к северу, твои товарищи, возможно, под дождём из пуль, рискуя своей жизнью, выполняют боевую задачу. На чужой земле, вдали от дома. А вокруг идёт весна. Цветут маки - хрупкие как сама жизнь, и алые как пятна крови...    В ожидании конца операции время тянулось. От связистов мы узнавали новости с места, где находился сейчас батальон. Ещё одна ночь и ещё один день. Наконец объявили, что завтра утром батальон возвращается. Ночью опять смена, мы с Алишером стояли на своём посту с вечера. На закате, со стороны позиций девятой роты к нашему КПП, вырулила БМП-2. Управляли ею два молодых офицера. Первый, старший лейтенант Бахметьев, взводный из девятой роты - известный балагур и рубаха парень. Ему скоро подходил срок возвращаться в Союз. С ним ещё один лейтенант. Они, похоже, были навеселе. Радостно и возбуждённо что-то кричали, громко шутили, стараясь перекричать рёв мотора. Офицеры остановили машину метрах в пятнадцати позади нашего поста, не глуша двигатель. Ствол тридцати миллиметровой автоматической пушки смотрел прямо в нашем направлении. Мы с Алишером недоумевающе переглянулись. Дуло в автоматическом режиме, с характерным жужжащим звуком слегка приподнялось, и из него вырвалась оглушительная очередь. Снаряды пролетали прямо над крышей КПП и, прочертив в сумерках протяжённые огненные дуги, уносились на север. Алишер и я, выругавшись, выскочили из КПП наружу, он в одну сторону, я в другую. Эти вояки могли по пьяни, чего доброго, зацепить и крышу нашего поста.    Выпустив несколько очередей общей сложностью не меньше полусотни снарядов, и по всей видимости, укротив свой воинственный пыл и согнав хмель, офицеры погнали машину на исходную позицию. Всё снова погрузилось в тишину и мрак, лишь смесь запаха дизельного топлива и пороха ещё некоторое время чувствовалась в воздухе.    - Вот уроды! Хоть бы предупредили, что стрелять будут... Уши заложило! Ни хрена не слышу.    Алишер согласился со мной, щедро приправив свою фразу крепкими словечками. Он уже вполне сносно мог изъясняться по-русски. В армии, первое чему учатся те, кто плохо владеет русской речью - это, конечно же, мат. Добрая половина слов, произносимых солдатом (и, кстати говоря, не только солдатом), в неформальной обстановке, как правило, состояла из мата.    Мы вернулись на своё место. Я подумал о том, куда плюхнулись эти снаряды. Как можно поступать так безрассудно? В той стороне находились афганские поселения Балуч, Баладжари, Гумбаз и другие, относящиеся к духовской зоне. Вероятность того, что кто-то пострадал, была невелика, огонь всё-таки вёлся вслепую и по настильной траектории. Поселения располагались в основном небольшими пятачками, скрытыми среди складок гористой местности, да и плотность заселения была не высока. Но, мало ли? Представив себя на месте тех, кто живёт в той стороне, я лишний раз подумал, что у местных жителей достаточно причин ненавидеть нас, и делать всё для того, чтобы мы поскорее ушли с их земли.    Ночь прошла спокойно. Утром следующего дня зам. по тылу - майор Аракелов сказал, что колонна вернётся часам к девяти-десяти.    - Приготовишь пищу на полный офицерский состав и ещё на человек пять дополнительно. К нам в батальон приедет начальник штаба полка - подполковник Пушкин, с ним ещё несколько офицеров из Файзабада. Всё должно быть в лучшем виде. Понял?    - Будет сделано, товарищ майор...- обыденно ответил я.    Было, конечно, радостно, что батальон возвращается с операции. Опять зазвучат голоса людей, всё вокруг оживёт, восстановится прежний ритм жизни.    Получили продукты. Начали готовить еду к приезду колонны.    - Слышь, 'Кардан'! - окликнул я кочегара.    Он вопросительно взглянул на меня.    - Знаешь, кто к нам едет?    - Кто?    - Начальник штаба полка! Подполковник Пушкин! Слыхал про такого?    - Ага, Александр Сергеевич! - зубоскаля, вклинился 'Осип', угадав направление моих мыслей.    - Прикинь, войдёт сейчас в столовую, - продолжал я, - стряхнёт с фрака пыль, снимет танковый шлемофон... Шевелюра кудрявая, бакенбарды. Наденет на голову цилиндр. В руке пистолет. Ну, такой, как на дуэли... И скажет: 'Друзья! Прекрасен наш Союз!'    Говоря это, дабы усилить впечатление, я наглядно проиллюстрировал все жестами. Видимо, все живо представили себе Александра Сергеевича Пушкина, восседающим на броне, и весело рассмеялись, только официант, по-моему, ни хрена не понял, но поддавшись общему настроению, на всякий случай хитро улыбнулся.    Еда была готова. Все находились в ожидании. 'Осип','Кардан' и я вышли ко второму КПП. Вскоре показались первые машины. Впереди, как всегда, сапёры с собаками и миноискателями, следом минный тральщик. Далее, в клубах пыли, вся остальная группа. Сотрясая землю, как огромный бронированный ящер, волочащий тяжёлое брюхо по ухабистой горной дороге, колонна въехала на территорию батальона. Всё пространство вокруг наполнилось рёвом двигателей, лязгом гусеничных траков, криками команд, клубами пыли, фонтанами чёрных топливных выхлопов, вырывающихся из раскаленного чрева многотонных машин. Повсюду запах нагретого металла и гари - запах войны.    Припудренная слоем дорожной пыли пехота восседала на такой же пыльной броне. Пыль повсюду: на касках, бронежилетах, на оружии. На лицах механиков-водителей она смешавшись с потом превратилась в глину. Вся техника прямо с марша разъезжалась по своим позициям. Бойцы, возвратившись по своим подразделениям, жадно пили свежую родниковую воду, стряхивали с себя пыль, наскоро приводили свой внешний вид в порядок. Расторопные дневальные уже накрыли столы. Солдаты колоннами двинули от своих казарм в сторону столовой. Понемногу стали подтягиваться для приёма пищи и офицеры. Вместе с офицерами управления, пришёл и подполковник Пушкин. К нашему всеобщему разочарованию, не было у него ни фрака, ни цилиндра, ни кудрявой шевелюры и бакенбард, ни даже пистолета. Одним словом, самый обычный подполковник.    Немного погодя, ко мне в гости пожаловали друзья из разведки. От них я узнал о том, что произошло во время выхода. Они рассказали, что столкновений с 'духами' на участке, который контролировал наш батальон, не было.    - У 'духов' тактика чётко отработана, - говорил Санёк. - Они группами по пять - шесть человек проберутся куда им надо, объединятся в одну банду. Долбанули, снова рассосались и ушли по ущельям. Погранцы на вертушках летали, вроде стреляли. В кого только - хрен его знает. Может в 'духов', а может в баранов. Далеко от нас было... А у нас всё было спокойно.    - Ну да, - подхватил Ванька. - Их, 'духов', потом даже с вертушек не найти. Они как звук вертолёта услышат, накроются накидкой, присядут и всё. С высоты хрен поймешь, что это духи. Как будто куча булыжников лежит. А тут в горах этих камней до хрена и больше. Попробуй понять, да ещё когда летишь на скорости где камень, а где дух. Хитрожопые они гады.    - Да... Станешь тут хитрожопым, коли жить охота. - как всегда мрачно, со своего стульчика, про между прочим, заметил 'Кардан'.    - А что там с танком-то приключилось? - спросил Осипов Андрюха, домывая посуду.    Пацаны как-то сразу притихли. Лица напряглись. Повисла тишина.    - Когда уже подъезжали к 'Слиянию'¹, танк напоролся на фугас.- нарушил паузу Санёк.-Тех, кто сидел на броне, Жеку, взводного танкистов, контузило. Фугас сработал прямо под механиком. Взрыв был неслабый. Переднюю часть танка аж подбросило. Дно пробило. Механика вытащили из люка, а у него руку от самого плеча оторвало. Болталась на какой-то жиле. Фельдшеру нашему - прапорщику Виноградову, пришлось обрезать жилу, чтобы наложить повязку и кровь остановить. Да только, что толку. Рана была огромная. Механик, бедолага, в шоке бредит. Что-то по-своему говорит, не понимает, что происходит, пытается вырваться. Вкололи ему лошадиную дозу промедола. Несколько человек его держат, медик    _____________________________________________________________________________    ¹Слиянием в этом районе называлось место, где сливались в единое русло реки Машхад и Кокча.       изо всех сил старается остановить кровь, а она хлещет во все стороны. Сашка замолчал, достал пачку сигарет, предложил присутствующим. Все закурили. Кухня наполнилась табачным дымом.    - Руку выкинули в реку, - продолжил Сашка.- А что с ней делать-то? По рации вызвали вертушки. Прилетели быстро... Погрузили его на борт. Весь экипаж тоже забрали в госпиталь... Потом сказали, что вроде как не выжил механик. Умер ещё в вертолёте. Крови много потерял.    - А как же сапёры? Собаки? Минные тралы?- спросил я.    - Тут вообще какая-то подозрительная фигня... - заговорил 'Калмык'. - Кстати, катки трала проехали по этому месту спокойно. До этого сапёры прошли с миноискателями и собаками. Только когда они к этому участку подошли, местные погнали через него большое стадо баранов. Может, специально, чтобы запахом баранов сбить собак с толку. Бараны прошли, оставили после себя свежее дерьмо на дороге. Вот, похоже, собаки и попутали.    - Да все они тут заодно. Все 'духи'...- зло вставил Ванька. - Всех гадов давить надо...    - Такое впечатление, что фугас был управляемый, - сказал Сашка. - Сидели где-нибудь в засаде, наблюдали. Рванули как раз под танком. Если бы контактный был, то под катками разорвался бы. Хотя 'старики' говорят, бывает ещё, что 'духовские' минёры специально выводят контакты на одной колее, в нескольких метрах один от другого. Когда гусеница танка наезжает на один контакт, ничего не происходит, но как только траки касаются второго контакта, цепь замыкается, и взрыв происходит прямо под механиком. Как и в этот раз...    Все замолчали и, дымя сигаретами, погрузились в свои мысли. Настроение у всех присутствующих было невесёлое. Потом разведчики заторопились. Как всегда спросили чего-нибудь съестного, для своих 'стариков' и я, конечно, помог им в меру своих возможностей.    Мне было не по себе. Механиком-водителем танка, погибшим от подрыва на фугасе, был тот самый паренёк, родом из-под Самарканда, который не так давно пытался утащить у меня из столовой тушёнку. Меня переполняло чувство досады, злобы на самого себя и на обстоятельства за то, что мне тогда пришлось прогнать его ни с чем. Разве мог я знать, что спустя всего несколько дней, его ждёт такая ужасная участь. Здравым умом я, конечно, понимал, что нет здесь никакой моей вины. Что это война, и здесь всякое бывает, неизвестно что готовит нам завтрашний день. Но всё же, какие это несоизмеримые вещи: пара банок тушёнки и человеческая жизнь. Еще долго потом я не мог забыть печальные глаза этого паренька-танкиста. Вроде всё в нём было как у всех. Вот только глаза... Мне казалось, была в них какая-то особенная печаль.    Вечером мы курили сидя на скамейке возле нашей землянки. Солнце опустилось за горы, расположенные на западе. Небо на востоке уже начинало темнеть, зажглись первые звёзды. Тёплый весенний вечер успокаивал, давал возможность немного перевести дух.    Я глядел на то, как с еле слышным шорохом вспыхивает во время затяжек, тлеющий огонёк моей сигареты. Внутри было пусто. Мои невесёлые мысли были далеко отсюда. Я задумался о тех, кто ждал этого паренька дома. Какое страшное известие ждёт их, и как должно быть непросто тем, кто должен сообщить семье солдата о его смерти.    В моём воображении возникла картина. Ясное весеннее утро. По грунтовой, извилистой улице узбекского города, между одноэтажными домиками и глинобитными заборами едет УАЗик защитного цвета. Останавливается. Двери машины открываются, и из неё выходят два человека в военной форме. Яловые, начищенные до блеска сапоги ступают на прибитую утренней росой дорожную пыль. С ними невысокого роста, седовласый представитель местной администрации в старой тюбетейке и женщина - врач из районной поликлиники с небольшим чемоданчиком в руке. Не спеша, с тяжёлой ношей на душе, идут они по узкому переулку. Подходят к небольшой, окрашенной ярко голубой краской деревянной калитке в покосившемся, побеленном известью дувале¹. Останавливаются. Собираются с духом. Военные поправляют портупеи, фуражки. Тяжело вздохнув и угрюмо поджав губы, старший из офицеров кивает старику в тюбетейке, тот стучит в калитку.    За оградой обильно цветёт урюк, обещая богатый урожай. Его мелкие, бледно розовые цветки в лучах утреннего солнца красиво выделяются на фоне голубого неба. Слышится незатейливая песнь перепела. Аккуратно отчеканенная виноградная лоза, распуская первые нежные листья, вьётся по высоким образующим сводчатую арку, металлическим опорам. Изнутри слышны приближающиеся быстрые шаги - шарканье мягких калош по бетонированным дорожкам. Высокий женский голос, ещё с середины двора, по-узбекски спрашивает: 'Кто там? Сейчас, иду!' Калитка отворяется. Немолодая женщина в длинном платье из хан-атласа и шароварах, стеганой бархатной безрукавке с платком на голове, немного растерянно улыбаясь, приветствует старика в тюбетейке. Она замечает хмурое выражение его лица, и военных за его спиной. Недоброе предчувствие уже начинает сжимать железными тисками её сердце, но она ещё не отдаёт себе в том отчёт. Жестом, отработанным годами послушания, слегка склонившись и опустив глаза в знак уважения, как и подобает восточной женщине, она пятится назад и в сторону, приглашая посетителей войти во двор. Делегация скрывается за дверью, и через минуту из-за глиняного забора слышится полный отчаяния женский крик...    Глава 10. На пороге.    Время шло. Все ждали весеннего приказа Министра Обороны СССР, особенно 'деды'. Существовала традиция - за сто дней до приказа те, для кого это был приказ на увольнение, брились наголо. Такой обряд олицетворял собой некое обновление, каждый день приближал долгожданный момент демобилизации. За сто дней волосы отрастали, и это уже были волосы'гражданского' человека, сполна отдавшего Родине свой долг. Вообще с этим стодневным периодом было связано множество обрядов и традиций. Например, на протяжении всех ста дней будущие 'дембеля' должны были отдавать свою норму сливочного масла, выдаваемую на завтрак 'колпакам'. По вечерам после отбоя, кто-нибудь из дедов обязательно спрашивал, как бы невзначай, сколько дней осталось до приказа. 'Молодые' хором произносили стишок с пожеланиями 'старикам' и отвечали на этот вопрос. Стишок был шуточный и пошловатый, однако, неизменно вызывал мечтательную улыбку на лицах тех, для кого произносился. Ошибиться же в количестве оставшихся до приказа дней - означало навлечь на всех 'колпаков' великий гнев. Могли также в любой момент дня и ночи обратиться к одному из молодых со словами: 'Кукушка, кукушка! Сколько дней осталось до приказа?' - и тот, кому задавался такой вопрос, должен был 'прокуковать' точное количество раз. Ошибка в этом случае также могла повлечь за собой наказание. Поэтому все солдаты первого года службы всегда держали точное количество дней, оставшихся до приказа на особом контроле, постоянно спрашивали и уточняли эту цифру друг у друга. В огромном разнообразии 'дедовские ритуалы' были в ходу у пехоты, то есть в мотострелковых ротах. Уж там были горазды от нечего делать придумывать всякую всячину. В отдельных взводах контингент обычно подбирался более серьёзный, но, как правило, и там без ложки дёгтя не обходилось.    Как-то после обеда сижу я на кухне на одном из столов. Беседую с 'Карданом'. Заходит мой земляк Азад- солдат моего призыва, из взвода связи. Спокойно подходит ко мне, я слегка придвинувшись к краю стола, протягиваю ему руку. Он в ответ. В момент рукопожатия он неожиданно наносит мне удар головой по переносице. Рефлекторно отдёргиваю голову назад, но удар всё же получается довольно ощутимым и явно застаёт меня врасплох. Первым    ____________________________________________________________________________    ¹Дувал - глинобитный забор.       импульсом было желание ударить в ответ, но я искренне не понимаю причину столь необычного поведения Азада. Глаза от удара немного заслезились.    - За что? - как можно более спокойным голосом спрашиваю я, по-прежнему сидя на столе, ладонью проверяя, не пошла ли носом кровь и, стараясь не показывать замешательства. Он дерзким, немного возбуждённым тоном, объяснил мне причину своего поведения.    - Нас 'деды' застроили. Как обычно хорошо отдубасили. А Серёга-медик говорит, типа ты его спрашиваешь: 'У вас вообще во взводе среди молодых 'шарящие' есть или нет?..'. - Ты что, такой деловой что ли?.. Он так и сказал: 'Какой-то 'колпачара' - этот повар из офицерской столовой МЕНЯ спрашивает, есть ли у нас во взводе 'шарящие 'колпаки'?!    Я постарался вспомнить обстоятельства того разговора и объяснить суть Азаду. На самом деле я спросил немного по-другому, а именно, кого из 'колпаков' во взводе связи старики считают самыми 'шарящими'. Но получалось, как будто я собираюсь оправдываться, а слишком уж распинаться перед Азадом у меня не было никакого желания.    - Короче, Азад, ты не прав... - закрыл я эту тему.    Когда он ушёл, 'Кардан', наблюдавший за этой сценой, сидя у полевой кухни на табурете, сказал: 'У тебя было такое выражение лица. Я думал, ты сейчас его убьёшь.'    Я промолчал, думая о том, каким всё же гнилым оказался этот Серёга-медик из взвода связи. Может, я действительно что-то не то сказал. А он... Не мог мне в глаза сказать. Сидел, поддакивал и улыбался, делал вид, что такой в доску свой паренёк. А потом переврал всё, чтобы был лишний повод унизить 'молодых' из своего взвода. Я-то его уважал. Думал - нормальный мужик. Да и Азад тоже хорош. Хотя его-то понять можно.    Чувство внутреннего дискомфорта от произошедшего ещё какое-то время не покидало меня. Вроде получил от такого же 'колпака', как и сам. Надо было сначала дать в ответ, а уж потом выяснять что да как. Но если честно, хоть я и не ожидал такого от Азада- как никак считал его почти другом, по факту, в этой ситуации потерпел поражение. А после драки кулаками не машут.    Близился день Приказа. Оставалось совсем немного времени. Для нас Приказ означал окончание 'колпачества' и начало нового этапа службы - 'черпачества'. Наконец, можно будет вздохнуть с облегчением. От постоянных издевательств 'старших товарищей', которые на протяжении полугода службы происходили почти ежедневно, буквально начинала 'съезжать крыша'. Нервное напряжение становилось невыносимым. Не было никакой возможности расслабиться, отдохнуть, отвлечься от всего этого кошмара. И вот сейчас мы вышли на финишную прямую.    'Черпаки' дали нам задание: раздобыть шесть килограммов сахара, дабы к Приказу приготовить самогона. Естественно, основная работа по добыче сахара ложилась на плечи тех, кто имел доступ на склад с продуктами, то есть на поваров - Алишера и меня. Я сообщил об этом 'Кардану'. Он согласился помочь. Утром мы пошли с ним как обычно получать продукты на склад. Алишер со своим нарядом был тут же. Прапорщик Сагайдак выдал сначала продукты в солдатскую столовую. Потом зашли мы с 'Карданом'.    Склад представлял собой строение из глины в плане примерно метров шесть на десять, высотой около двух с половиной - трёх метров. Крыша была сделана из глины уложенной по доскам от ящиков с боеприпасами, опорой которым, в свою очередь, был бревенчатый каркас. Вход находился в торцевой стене здания, выходящей на плац. Вдоль левой стены, под потолком находилось несколько окошек прямоугольной формы, сплошь зарешёченных колючей проволокой. Внутри царил полумрак, две электрические лампочки служили источником света, но их едва хватало. Продукты были разложены по всему складу аккуратными островками, с проходами между ними. Мешки с мукой и крупой. Сетчатые мешки с картошкой и луком, а также банки с консервированными овощами. Картонные коробки с макаронными изделиями, мясными, рыбными консервами и сгущенным молоком. Большие жестяные банки с говяжьим и свиным жиром. Подсолнечное масло в бутылках из прозрачного пластика. Картонные пачки с солью и сахаром рафинадом, спички, чай и пакетики с лаврушкой.    Прапорщик Сагайдак выдавал нам продукты на завтрак, а мы с 'Карданом' пользуясь, плохой освещённостью склада, взяли несколько лишних пачек сахара, запихав их под бушлаты, чтобы снаружи не слишком бросалось в глаза.    Утро было прохладным и бушлаты пришлись как нельзя кстати. Всё это время здесь же на складе крутился дежурный по батальону - офицер гаубичник, тот самый, что поймал Ваньку Решетникова с банкой кабачковой икры. Получив продукты, мы возвращались в столовую, он с отсутствующим видом шёл следом. Мне это очень не понравилось. В помещение столовой он вошёл сразу за нами.    - Ну-ка шустряки! Живо выкладывайте, что у вас там! - с выражением полного превосходства на лице, сказал он.    Нам некуда было деваться, и мы подчинились, выложив на стол, за которым обычно обедали офицеры управления, две килограммовые и четыре полукилограммовые пачки сахара. Офицер строго посмотрел на нас.    -Не стыдно вам?!- он сгреб пачки с сахаром в охапку. Развернулся, и направляясь к выходу, бросил нам через плечо: 'Ладно, живите. Но если попадётесь мне ещё...'    Он не успел закончить начатую фразу, так как столкнулся нос к носу с прапорщиком Сагайдаком, входящим в столовую.Возникла пауза. Сагайдак бросил недоумевающий взгляд сначала на дежурного по батальону с его поклажей, затем на нас с 'Карданом'.    - Вот полюбуйся, повар твой... Сахар стащил со склада, - как бы спохватившись, сообщил дежурный прапорщику Сагайдаку, нарушив тем самым неловкое молчание.    Я был готов сквозь землю провалиться, чувствуя, как лицо заливает краска.    -Хорошо, разберёмся...- ответил прапорщик. - А ну-ка возьмите сахар и отнесите на склад!- сказал он нам.    Было ясно, что дежурный хотел прибрать сахар к рукам, и если б не досадная случайность, остался бы в наваре. Забирая сахар из рук дежурного, я посмотрел ему в лицо, при этом нарочито состряпав мину, выражающую сочувствие: 'Так, мол, дружище... Тебе тоже обломилось...' Офицер, еле заметно насупил брови и поджав губы, ответил мне холодным, злым взглядом.    'Кардан' и я пошли к складу. Прапорщик Сагайдак шёл за нами. У склада мы остановились. Прапорщик не глядя на нас отворил дверь. Когда мы положили сахар на место он, также не глядя на меня, произнёс тихим голосом: 'Аким, как ты мог? Я же тебе доверял'.    В его интонации не было и тени злобы. Он произнёс это, будто разговаривая сам с собой, мягко и спокойно. И это было хуже всего.    - Ты бы мне сказал, я бы тебе и так дал, что надо. А теперь как быть? Проверять вас что ли? Досматривать?    Он подождал, когда мы выйдем со склада. Не обращая на нас никакого внимания, запер дверь. Мы стояли рядом, не зная, как вести себя в данной ситуации. По уставу мы должны были дождаться дальнейших указаний от старшего по званию, но он не сказав ни слова пошёл в сторону своей землянки. Нам не оставалось ничего другого как плестись следом.    Во мне всё кипело. Переполняли чувства досады, стыда, злости на себя и обстоятельства. Как объяснить человеку, что виной этому не моя личная прихоть, а сложившаяся система отношений между 'молодыми' и старослужащими. Ну, попросил бы я у него раз или два тушёнки, сгущёнки или того же сахара. Уверен, он бы не отказал. Но этого было бы ничтожно мало. Чтобы прокормить наших ненасытных 'черпаков', 'продовольственную проблему' приходилось держать в поле внимания денно и нощно, не упуская из виду ни на миг. Как рассказать о том, что если б дело касалось только лично меня, я скорее предпочёл бы голодать, чем воровать продукты со склада и из чужого котла.    Прапорщик вошёл в свою землянку, а мы с 'Карданом' пошли дальше, в столовую.    - Да уж ситуация. - философски изрёк 'Кардан', когда мы оказались на кухне.    Андрюха Осипов бросил на нас вопросительный взгляд.    -Что стряслось-то? - спросил он.    'Кардан' в двух словах объяснил ему суть произошедшего.    - Неприятная история. - сделал свой вывод 'Осип'.- А этот дежурный по батальону... Похоже, сам хотел поживиться сахарком. Он вас, скорее всего, ещё на складе вычислил. Ждал, когда вы сами всё вынесете и явно не собирался возвращать сахар на склад. Если бы не столкнулся бы с Сагайдаком, сейчас сам бы бражку замутил.    - Ясный перец, - добавил 'Кардан'. - Но тока ему тоже не повезло. А он уже и губу раскатал. Да только вот хрен тебе... Бог не фраер, всё видит...    Да, ситуация была дерьмовая. Мало того, что придётся где-то снова добывать сахар, как теперь смотреть в глаза товарищу прапорщику.    Вот так. Много времени уходит у человека, чтобы заслужить чужое доверие, и в один миг можно всё это безвозвратно потерять. Но хуже всего было то, что обманываешь человека, которого уважаешь и ценишь сам. И ещё больнее от понимания, что доверие и уважение оказывались тебе незаслуженно. После этого инцидента отношение прапорщика Сагайдака ко мне нисколько не изменилось, по крайней мере внешне. Но мне всё время было неловко в его присутствии, чувство стыда и вины не покидало меня. Я с нетерпением ждал прибытия пополнения, когда не надо уже будет думать, чем потчевать старший призыв. Это будет уже не наша забота.    Как и на солдатской кухне, в моей столовой вёлся учёт количества продуктов, закладываемых в 'офицерский котёл'. Ответственным за это был прапорщик Рудзинский из зенитно-ракетного взвода. Немолодой уже мужчина, невысокого роста, с серыми глазами, с изборождённым глубокими морщинами и складками подвижным лицом. Он должен был присутствовать на кухне в момент закладки в котёл таких 'стратегически важных' продуктов, как тушёнка, сгущёнка, сахар и некоторых других. Когда он не являлся к моменту закладки тушенки, всё было просто: я забирал немного из выданных продуктов для приготовления еды 'черпакам'. Затем, когда прибегал прапорщик, я говорил, что не могу ждать его долго, так как еду нужно приготовить вовремя. Он подсчитывал количество пустых банок из-под сгущённого молока и тушёнки и, поворчав немного, что мол, всё равно прежде чем закладывать продукты в котёл, надо было дождаться его, уходил. Мужик он был неплохой, и обязанность контроллёра, как мне казалось, его тяготила. Но иногда всё же случалось, что он приходил заранее или вовремя, и если мне в тот момент позарез нужно было выкроить хоть немного продуктов, приходилось проявлять 'чудеса' ловкости и импровизации.    К примеру скажем, выдали на обед семь банок тушёнки. Три банки на первое и четыре на второе. Как выкроить две банки на ужин 'черпакам', если за процессом закладки наблюдает прапорщик Советской Армии - товарищ Рудзинский?    Схема была примерно такая. Ставлю всю тушёнку на корпус полевой кухни, и начинаю закладку в котёл. Кардан и 'Осип' помогали и подыгрывали мне. Очень важно в этот момент завести заумную беседу с товарищем прапорщиком, спросить о доме, о прежней службе или что-нибудь о зенитно-ракетных комплексах. Он сразу принимался увлечённо рассказывать, и его внимание рассеивалась, что нам и было нужно.    Открываю консервным ножом первую банку, вываливаю содержимое в первое блюдо, прикрыв большим пальцем отогнутую крышку, швыряю пустую банку в мусорное ведро. Открываю вторую банку, опустив руку в горловину котла полевой кухни немного глубже, чем обычно, вываливаю вторую банки тушенки, прикрыв жестяную крышку, тогда, когда банка опустела примерно наполовину. В этот момент нужно было постараться сделать так, чтобы всплеск от падающего в суп содержимого банки был слышен как можно громче. Ополовиненную банку, пронося над оставшимися банками правой рукой, ставлю рядом с ними вверх дном. Незаметно беру одну из полных банок и, приблизившись к мусорному ведру, бросаю её туда. Одна банка есть.Затем снова беру начатую банку и открываю её со стороны дна, так чтобы прапорщику не было видно, что она на самом деле не полная, и вываливаю её в котёл до конца. Пустую банку швыряю в ведро. Таким образом, путём этих нехитрых манипуляций вместо трёх банок в котле с первым блюдом оказывается две. Одна лежит в мусорном ведре. Далее действую по прежней схеме, с той разницей, что в котле со вторым блюдом оказывается три банки вместо четырёх и ещё одна полная банка оказывается в мусорном ведре. В итоге, благодаря слаженным действиям нашего небольшого коллектива, поставленная задача решена.    Напрягала, конечно, такая жизнь. Родители всегда учили меня жить честно, и было неловко лгать и пользоваться простодушием прапорщика Рудзинского. Да только, что тут поделаешь? Приходилось приспосабливаться и выживать. Хорошо, что Рудзинский хоть и пытался казаться требовательным и суровым прапорщиком, был всё же человеком мягким и доверчивым. Если б на его месте оказался кто другой, скорее всего мои фокусы не имели бы такого успеха. Эх! Скорее бы пришло пополнение. Но пока до пополнения было 'как до Берлина'. Вечерами нас всё так же колошматили за любую провинность и без таковой.    В один из вечеров, как это часто бывало, дали нам команду: 'Колпаки', строиться!' Мы, как овцы на скотобойню, послушно занимаем свои места в строю, дабы выслушать все претензии со стороны 'сильных мира сего', получить, приготовленные для нас пожелания и наставления, щедро приправленные тумаками и оплеухами. Чувствуешь себя в эти моменты как настоящее чмо, оттого, что не можешь бросить вызов своим обидчикам, но каждый раз находишь какое-нибудь оправдание своей трусости.    Вот и на этот раз. Построились, стоим, смиренно ждём своей участи. Миша - один из 'черпаков', подзывает меня в тамбур перед землянкой и говорит: 'Ты это... Давай сбегай в девятую роту. Возьми там у такого-то то-то и то-то. Потом возвращайся'.    Я в ответ: 'Нет...Как-то нечестно получается. Сейчас там пацанов 'застроите', а я в это время буду где-то прогуливаться. Давай, я сбегаю после построения'.    Он не унимался: 'Иди, я тебе говорю! А-то прямо здесь тебе навешаю хороших!'    - Ну, я об этом и говорю. Я стану вместе со всеми в строй. Там мне и навешаешь. А уж потом я схожу, куда скажешь.    Короче, не уговорил он меня в тот раз. Я, как и весь мой призыв, получил очередную порцию тумаков, а потом пошёл по поручению.    Я так понял эту ситуацию: 'черпаки' решили меня таким образом пожалеть что ли. Похоже, хотели без меня провести 'построение'. Уж и не знаю, чем я заслужил 'особенное' к себе отношение. Но мне было бы неловко оказаться в таком 'привилегированном' положении, в то время, когда мои 'товарищи по несчастью' терпят побои и унижение. В тот раз мне показалось, что били меня как-то без особого энтузиазма что ли, помягче, чем обычно. Такое своеобразное выражение уважения, в некотором смысле, даже льстило моему самолюбию.       В Союзе во всю разворачивалась компания по Демократизации общества. Пришедший к власти новый Генеральный Секретарь Президиума Верховного Совета - Михаил Сергеевич Горбачёв, объявил курс прежнего руководства страны тупиковым и бесперспективным. Период правления Л.И. Брежнева и его последователей был назван страшным словом - ЗАСТОЙ. Средства массовой информации буквально распирало от вдохновения. По радио и телевидению того времени шла масштабная подготовка массового сознания к новому мировоззрению. Речь тогда не шла ещё о смене политического строя, но о переходе на качественно иную модель взаимоотношений между верхами и низами внутри страны, а также о проведении более открытой внешней политики. Правящие круги, во главе с лидером страны Горбачёвым, пошли в народ. По телевизору не переставая, показывали репортажи об энергичном Генсеке. Вот Горбачёв на заводе - беседует с рабочими, вот он на поле общается с тружениками села, вот он встречается с военными, с врачами, учителями и т.д. и т. п. Везде успевал товарищ Генсек. Неизменно улыбающийся, открытый и доброжелательный. Казалось, что-то начало меняться, сдвигаться с мёртвой точки. Отношения с Западом переходили на принципиально новый уровень. Один за другим подписывались договоры о сокращении Стратегических Наступательных Вооружений. Попахивало прекращением утомительной гонки вооружений. Железный занавес начинал приоткрываться.    Газеты и журналы изобиловали новомодными словами: УСКОРЕНИЕ; ОБНОВЛЕНИЕ; ПЕРЕСТРОЙКА; ГЛАСНОСТЬ; ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ... Не могли не затронуть реформы и Армию.    В день Приказа Министра Обороны, в клубе батальона было проведено общее собрание. На нём, в духе нового веяния, было разрешено открыто указывать на недостатки и отрицательные моменты, имеющие место в жизни подразделения. Как я уже говорил клуб пожалуй слишком сильное название для этой ямы. Скамейками здесь служили деревянные доски от орудийных ящиков, прикреплённые гвоздями к вбитым в землю танковым гильзам. Замполит батальона заранее поручил мне подготовить доклад в духе Перестройки, о положении дел в продовольственном секторе батальона.    Когда подошла моя очередь, я вышел и прочитал доклад. Содержание доклада сводилось к тому, что продовольственное обеспечение ключевой момент в деле поддержания боеспособности войск, потому как голодный солдат не сможет выполнять боевую задачу по охране южных рубежей нашей Родины. Ещё коснулся темы устаревшего кухонного оборудования и инвентаря и прочей подобной ерунды. Всем было ясно, что всё это нужно для отчётности, для 'галочки' так сказать. По окончании моего доклада мне даже аплодировали. Тоже для 'галочки'.    Вечером этого же дня, после отбоя, мы в своей землянке отмечали день Приказа. Нас 'переводили' в 'черпаки'. Обрядов, связанных с переводом 'молодых' на другую ступень срока службы, в армии и на флоте было превеликое множество. По правилам, эту процедуру должны проводить те, для кого это был дембельский приказ. Но единственный 'дембель' Валера был переведен к нам из полка, и формально не был нашим 'дедом'. Выход из этого положения искали недолго. Наши 'черпаки', для которых это был Приказ, производящий их в 'деды', с радостью взялись произвести нас в новоиспечённых 'черпаков'.    'Переводили' нас ударом бляхой солдатского ремня по заднему месту. Хорошо, что удар, хотя и в полную силу, был всего один. Мы боялись, что бить будут двенадцать раз - по количеству отслуженных месяцев. Говорят, что в некоторых частях делали именно так. Но, слава Богу, обошлись одним ударом. Даже после этого одного удара седалище болело несколько дней.    После этой процедуры, мы, как полагается, обмыли это дело. Нам всё же удалось раздобыть трёхлитровый баллон прозрачного как слеза самогона и закуску. С непривычки алкоголь подействовал очень быстро, дал возможность расслабиться и впервые за долгое время, отвлечься от постоянных забот и треволнений.    В какой-то момент я пошёл в туалет, Санёк Племянов составил мне компанию. До туалета было около ста метров. Дорога туда и обратно под звёздным горным небом позволила немного протрезветь.    По возвращении в землянку, когда мы прошли через тамбур и открыли дверь в спальное помещение, с удивлением обнаружили, что весь наш взвод выстроен по стойке смирно, и даже 'дембель' Валера стоит вместе со всеми. Я подумал что это какой-то очередной прикол, но когда вошёл внутрь, понял, что послужило причиной такого необычного поведения наших сослуживцев. С другой стороны помещения, перед строем стоял замполит батальона.    - А вот и ещё двое! - радостно сказал он, увидев меня и Сашку. - Тоже небось 'тёплые', а?    - Никак нет, товарищ майор! - ответили мы.    Замполит нам не поверил. Подозвал и велел дыхнуть на него. Сашка выполнил требование офицера. Последний состряпал гримасу отвращения и мой товарищ был отправлен ко всем остальным участникам торжества.    Я уверенной поступью приблизился к майору. Глядя ему в глаза с выражением, которое, по моему мнению просто не могло не внушать доверия, я сложил губы в трубочку и вместо выдоха, шумно втянул воздух в лёгкие. Уловка не сработала. Получив подзатыльник, я занял место среди прочих.    Политрук, как ему и полагалось, в соответствие с занимаемой должностью, произнёс речь, призванную, судя по всему, пробудить в нас чувство сознательности. Для пущей выразительности он, не скупясь, приправил её самой что ни на есть неуставной лексикой. Мы же стояли по стойке смирно, старательно, насколько позволяло состояние, внимали каждому его слову, и даже при тусклом свете керосиновой лампы было видно, как на каждом лице проступал отпечаток 'искреннего раскаяния'. Тем не менее, нам всё-таки пришлось покинуть расположение своего взвода, запереть его на замок и последовать за политруком. Он привёл нас к небольшому глинобитному сараю для хранения дров и угля, расположенному неподалёку от землянок танкистов, ЗРВ и разведвзвода. Нас заперли внутри, а наша охрана была поручена разведчикам. Их, однако, очень развеселил сам факт ареста всего нашего взвода. Некоторые из них ещё какое-то время находились рядом и весело беседовали с нашими, теперь уже 'дедами'. Потом, видимо, устали и отправились восвояси, оставив часового.    Так как отношения между нашими взводами были почти братскими, мы не испытывали никаких неудобств. Разведчики принесли нам воды и сигарет. Мы благополучно провели ночь, благо погода стояла тёплая. Под утро, когда вода закончилась, нам принесли ещё. По нужде выходили по одному, и справляли её неподалёку - у старого вяза.    Едва рассвело, прибежал посыльный из штаба и сообщил о том, что в штаб вызывают заведующего складом ГСМ и дизелиста, то бишь Алика и Санька Племянова. Их выпустили. Через десять-пятнадцать минут посыльный вернулся вновь.    - Обоих поваров к комбату! - прогавкал он.    После этих слов, Алишер и я незамедлительно были отпущены на волю. Мы последовали за посыльным, по пути к штабу отряхивая форму от пыли. Так как всю ночь мы просидели на земляном полу, прислонившись к стенам, вылепленным из кирпича-сырца, наш внешний вид, включая помятые лица, нечесаные волосы, отсутствие ремней, был не на высоте.    Подойдя к штабу батальона, мы застали Комбата за умыванием. Какой-то солдат стоял с полотенцем, перекинутым через плечо, из кружки поливая в ладони майора Балакирева воду, принесённую с родника в большом эмалированном ведре. Майор с обнажённым торсом стоял, наклонившись, и обдавал свежей водой лицо и верхнюю половину туловища. Наконец, он закончил. Немного подождал, пока вода стечёт с тела, затем выпрямился, взял полотенце у своего ассистента. Он обтер тренированное, покрытое 'обильной растительностью' тело и крепкие руки, промокнул усатое лицо.    Мы стояли неподалёку и молча ждали окончания этого 'ритуала'. До сего момента Комбат демонстративно не обращал на нас никакого внимания, и только теперь он вонзил в нас свой взгляд.    -Товарищ майор, повара по вашему приказанию доставлены! - дождавшись подходящего момента, бойко отрапортовал посыльный.    - Во даёт! - подумал я. - Небось, всю дорогу про себя репетировал, как будет докладывать о нашем прибытии. Далеко пойдет...    - Спасибо. Свободен... Комбат отёр с рук последние остатки влаги и, не отрывая от нас взгляда, протянул полотенце своему помощнику. Тот поспешно взял полотенце из его рук к и отошёл на шаг в сторону, ожидая дальнейших распоряжений.    - Ко мне! Живее! - приказал нам майор.    Мы поспешили выполнить приказ, и подошли ближе, остановившись в двух шагах от него. Хотя ростом мы были на полголовы выше майора, в этой ситуации я чувствовал себя как кролик перед удавом. От комбата после омовения свежей родниковой водой, веяло бодростью и силой. От нас, должно быть, напротив - страшно разило перегаром.    - Так что ты там вчера на собрании говорил?- с изрядной долей злого сарказма в голосе, обратился ко мне комбат.- Инвентарь новый нужен? Да?... Поварёшки-черпаки? Да?    Мы стояли молча, потупив взгляд, всем своим видом изображая полнейшее смирение. Сами же, конечно, просто ждали, когда пройдёт обязательная в таких случаях нравоучительная часть воспитательной процедуры, и последует какое-то конкретное указание или действие.    Он буравил нас глазами, делая акцент больше на меня, так как Алишер плохо понимал русскую речь. Однако по интонации и мимике майора, моему коллеге не составляло труда угадать основной смысл произносимого.    - Дубины хорошей на вас не хватает! - жёстко ответил он на свой же вопрос, подошёл вплотную к нам и нанёс каждому из нас по три-четыре довольно увесистых удара в корпус. Мы были привыкшими к подобного рода обращению и стойко снесли его побои. Действовал он без особой агрессии, рассчитывая силу и точность ударов. То, что ему пришлось прибегнуть к мерам физического воздействия в этих условиях, было вполне уместным и не задевало моего самолюбия. Даже в этой ситуации я не испытывал к нему совершенно никакой антипатии. В нём присутствовало нечто внушающее уважение и отличающее людей такого качества от большинства остальных.    - Сколько сейчас времени? - обратился комбат к солдату с полотенцем.    - Половина восьмого! - ответил тот, посмотрев на электронные часы, вынутые из кармана штанов.    - Завтрак должен быть готов вовремя, то есть в восемь ноль ноль! Понятно?!    - Так точно!    - Бегом получать продукты! И только попробуйте не успеть!    - Есть! - коротко ответили мы. Синхронно развернулись направо и, огибая штабной палисадник, припустили трусцой к продовольственному складу.    Пока мы бежали к складу, целый рой невесёлых мыслей копошился в моей голове: как сейчас придётся объясняться с прапорщиком Сагайдаком, ведь ему наверняка влетело из-за нас? Хорошо еще, что взводный в полку. Но вот когда он вернётся, нам всем очень не поздоровится. И, наконец, как за полчаса успеть получить продукты и вовремя приготовить завтрак?    Ещё издали я заметил, что дверь в офицерскую столовую приоткрыта, а из кухонной трубы валит дым. Я оставил Алишера и забежал внутрь столовой. 'Кардан' как обычно сидел на небольшой табуретке у печи. Огонь горел вовсю. В помещении пахло готовящейся рисовой кашей.    - Привет, 'Кардан', - я протянул ему руку для рукопожатия.    Он бросил на меня короткий взгляд, пожал мою руку и в своей манере, небрежно ответил: 'Привет алкоголикам. Как спалось?'    - Да шёл бы ты лесом... Что там с рубоном? - спросил я его движением подбородка, указав в сторону котла.    - Продукты получили, каша минут через десять готова будет. Рисовая... Молоко ещё не положили. Три банки взяли. Осталось только масло поделить. Вон оно в ведре с водой... - он указал головой в сторону стола, на котором стояли банки со сгущёнкой. Под столом в ведре со студеной водой находилась большая банка со сливочным маслом.    Я, искренне радуясь прозорливости и расторопности моих подручных, облегчённо вздохнул и с улыбкой произнёс: 'Здорово! А-то ща нам с Алишем комбат настучал по фанере. Грозился, если не успеем вовремя завтрак приготовить, добавить ещё. Я уже готовился ко второму раунду. А тут всё как в сказке... По щучьему велению, по-моему хотению...'    Конечно, я знал, что большая часть заслуги в том, что завтрак уже практически готов, принадлежит 'Кардану'. Официанту было бы всё равно, Осип тоже не рискнул бы взять на себя ответственность в приготовлении еды для офицеров.    'Ай да 'Кардан'! Ай да сукин сын...' - я взял предложенную им сигарету. Вынул изо рта кочегара заляпанный соляркой окурок и, прикурив, вернул его на место. Выпустив вверх и в сторону облако дыма, добавил: 'Спасибо выручил'.    - Да ладно. Чего уж там... Свои же люди... - стараясь не показывать виду, что ему приятна моя оценка его усердия, сухо произнёс он. Но по его лицу всё же скользнула едва заметная тень удовлетворения от осознания того, что его усилия не остались незамеченными.    Не прошло и половины суток с момента нашего заточения, как все мы уже были освобождены. И не мудрено. Кто выдаст топливо? Кто включит дизель-генератор для подачи электричества? Кто приготовит пищу для личного состава батальона? Кто починит вышедшую из строя технику? И ещё множество разных дел, на первый взгляд незаметных, но от своевременного выполнения которых зависит нормальный ритм жизни батальона. В общем что бы там не говорили, а без взвода обеспечения 'и ни туды, и ни сюды...' Вывод напрашивается сам собой: 'Нельзя рубить сук, на котором сидишь! Руки прочь от хозвзвода!'    Через пару дней вернулся из полка наш взводный. Ему разумеется сообщили о наших подвигах, и первое, что он сделал, устроил нам хорошую трёпку. После завтрака он велел всем взять оружие, боеприпасы и комплекты химзащиты и построиться на батальонном футбольном поле. К этому времени было уже довольно жарко. Я ещё находился в столовой. Прибежал Санёк Племянов и, дав мне ключ от землянки и пирамиды с оружием, сказал, что взводный зовёт меня тоже. Забежав в землянку и взяв противогаз, ОЗК, автомат и подсумок с четырьмя магазинами, я явился пред светлые очи 'его высокоблагородия', прапорщика Говоруна.    - А вот и поварёнок наш нарисовался! - в своей артистичной манере, как бы обрадовано и вместе с тем удивлённо, громогласно изрёк он. - Тоже пьянствовал? - он вопросительно приподнял левую бровь, озорно глядя мне в лицо.    - Да не особо... Не дали нам как положено отметить Приказ товарища маршала Соколова...    - Сочувствую...- съязвил он. - Давай в строй...    Прочитав нам короткую вступительную лекцию о вреде употребления алкоголя, командир громко крикнул: 'Защитный комплект - надеть!', 'Газы!'    Мы поспешно натянули на себя средства защиты, однако результаты явно не устраивали взводного. Команда: 'Защитный комплект - снять!'. Мы торопливо стягиваем с себя ОЗК и противогазы, укладываем их надлежащим образом.    Затем всё заново, снова и снова. Наконец взводный кажется удовлетворён достигнутым результатом и звучит новая команда: 'На огневой рубеж тридцать метров вперёд. Бегом марш!' Бежим вперёд, добегаем до указанного рубежа. Взводный, находясь в тени ясеня, присел на крышу своей землянки и командовал оттуда.    -Ложись! - все дружно валятся в пыль.- Двадцать метров вперёд! Ползком марш!    Ползём по пыльной земле.    - Встать! Кругом!, Бегом марш!.    Мы возвращаемся на исходную позицию. Снова бег, команда: 'Духи слева!', и мы падаем на землю, сквозь запылённые стёкла противогазов, прицеливаясь в воображаемых врагов.    - Встать! Бегом марш! Духи справа! - снова валимся на землю, задыхаясь от жары и нехватки воздуха в воняющих резиной противогазах. Пот противно хлюпает внутри противогаза, щиплет кожу и глаза. По мере нашей усталости, движения становятся всё более заторможенными. Пульс стучит в висках..    - Встать! Бегом марш! Вспышка слева! - падаем головой вправо, накрыв голову руками. - Встать! Вперёд, бегом марш! - мы повинуемся.    - Вспышка справа!    Из-под противогазов слышатся недовольное бормотание и мат, который, к счастью, не достигает ушей прапорщика Говоруна. Тем не менее, деваться некуда и все снова ложатся на землю, теперь уже головой в другую сторону. Так продолжается около часа. Бег, нырки, ползание в пыли. Хорошо ещё, что на дворе весна и пыли не так много, летом мы здесь просто подохли бы.    Рядом расположение восьмой роты, и несколько солдат присев на край крыши землянки, служащей казармой роты, лениво покуривая и щурясь от табачного дыма и яркого солнца, наблюдают за нами. Не каждый день в нашем батальоне можно было попасть на такое представление. Со стороны в своих ОЗК и противогазах с автоматами в руках мы, вероятно, похожи на злобных пришельцев с другой планеты.    При всём старании не уронить своего достоинства, 'черпаки' в большинстве своём в этой ситуации выглядят жалко. Нам -'колпакам', естественно, тоже нелегко. Но мысль о том, что сейчас мы на равных, всё же приятно согревает. Они, как и мы, сопят и стонут, 'умирают', смотрятся унизительно, хапают по самое 'не хочу'.    Наконец в мозгу взводного чудесным образом срабатывает спасительное реле, сообщающее ему, что пора уже 'завязывать', так как продолжение может быть 'чревато боком'. И он, решив, что наказание соразмерно проступку, даёт команду: 'Отбой химической тревоге!', 'Защитные комплекты - снять!'.    Хэбэшки пропитаны пóтом настолько, что их можно выжимать. Мы распарены как после бани. Желание одно: скорее добраться до воды, напиться и ополоснуться. Но взводный не торопится отпускать нас. Ещё одна недолгая закрепляющая беседа об армейской дисциплине и, наконец, мы свободны.    Наступил апрель. По утрам, ещё до рассвета, своими мелодичными песнями приветствовали приближение нового дня чёрные дрозды. Их пение пробуждало во мне воспоминания о Ташкенте.    Бывало, бежишь утром по тихим весенним улицам. Небо ещё глубокое тёмно-cинее, ещё ярко горят далёкие звёзды, через сотни и тысячи световых лет посылают нам своё сияние. Но в домах загораются первые окна, звенят будильники, люди просыпаются, кипятят воду, заваривают чай и кофе, готовятся к новому дню с его заботами и радостями. И по всему городу, по дворикам, аллеям, скверам и паркам, по широким улицам разносятся трели, которыми приветствуют наступающее утро, эти ранние, осторожные птахи. И от этого незатейливого пения становится хорошо. Необъяснимая радость охватывает всё твоё существо. Эти неутомимые певцы дарят всему миру свои песни, не требуя взамен ничего, повинуясь лишь вечному зову Жизни.    Горы вокруг Кишима всё ещё были покрыты зелёным покрывалом. Цвели горные травы, источая пьянящий, горьковато-терпкий аромат. Земля дышала в полную силу. Кроны деревьев в окрестных кишлаках и на территории батальона, позеленели. Юная листва, вырвавшись из набухших почек и набирая силу, радостно устремилась к солнечному свету. Даже степные черепахи, неизвестно откуда появившиеся в огромном количестве, под действием усилившейся гормональной активности, с удивительной для этих рептилий прыткостью, ошалело носились по окрестностям. Тёплый ветер приносил с собой волны разнообразных, живых запахов, которые проникали в самую твою сердцевину. Самое хорошее время в этих краях. Солнце уже припекало, но ещё не жгло. Дышалось легко и свободно.    Местное население умело использовало этот короткий период весеннего благоденствия. Пока трава ещё не превратилась в грубую, пересохшую солому, скот выгоняли на пастбища и заготавливали сено впрок. Отары овец паслись по окрестным сопкам. У границ самого батальона росла густая и высокая трава. Афганцы часто выгоняли сюда скот покрупней. Случалось, на окружающее наш гарнизон минное поле забредала незадачливая корова или лошадь. Тогда личный состав батальона мог полакомиться мясом взамен приевшейся тушёнки. Тушу подорвавшейся скотины вытягивали с минного поля при помощи МТЛБ¹ или БМП. Бывало и так, что животное, пасущееся у границ батальона, просто убивали выстрелом из автомата. Затем бросали неподалёку гранату, врыв которой, если возникала надобность, выдавали за взрыв сработавшей мины. И когда приходили афганцы с вопросами, не видели ли мы их скотину, им объясняли мол, забрела на минное поле, подорвалась и, следовательно, туша достаётся нам. Они молча уходили. Разве могли они возразить нам? За годы своей нелёгкой жизни они привыкли к потерям, а война заставляла их быть ещё терпимее и смиреннее. Но, как всякий нормальный человек, они в сердце, конечно, проклинали и войну, и свою нелёгкую долю, и нас. Их, признаться, было жалко. Любая скотина стоила здесь очень дорого, и порой была для местных жителей кормильцем и средством к существованию. Однако, как говорится, своя рубаха ближе к телу. С другой стороны, нам было глупо упускать возможность поживиться свежим мясом. Такой шанс выпадал не часто. В условиях жизни в отдалённом от цивилизации месте, да и во время идущей вокруг войны, добровольно расстаться с добычей идущей в твои руки, было жалко вдвойне. И хотя без свежего мяса, нас, скорее всего, не настигла бы голодная смерть, разбойничий инстинкт, как правило, оказывался сильнее человеческого сострадания. Несмотря на все провозглашаемые благие намерения, где-то на подсознательном уровне, мы считали всех афганцев врагами так же, как и они считали врагами нас. Так, наша помощь Афганистану обходилась порой очень дорого рядовым гражданам этой страны.    Это случается довольно часто. События разворачиваются самым непредсказуемым образом, и то, что в Кремлёвских кабинетах выглядело как безупречный план, на местах натыкалось на множество деталей, не поддающихся никакой логике и просчёту. На бумаге всё может выглядеть гладко и красиво, на деле же, как правило, далеко от идеала. Тут и погода, и 'происки империалистов', и пресловутый человеческий фактор, и ещё много чего самого разного.    Принесли как-то к нам в столовую огромный кусок мяса от подорвавшейся на минном поле лошади. Так наш зам по тылу, майор Аракелов вздумал побаловать офицеров батальона голубцами, обёрнутыми виноградными листьями. Я ему говорю мол, не знаю, как заворачивать фарш в листья, чтобы в процессе варки они не развалились. Он взялся мне помочь, но и у него ничего не вышло. Но советский воин никогда не сдаётся, в конце концов,    ________________________________________________________________________    ¹МТЛБ -многоцелевой тягач лёгкий бронированный.       нашли выход.Обмотали голубцы нитками и сварили. Я вспомнил, как ловко готовит это блюдо моя мама, быстро, очень вкусно и никаких тебе ниток. Никогда не подумал бы, что однажды пожалею о том, что так и не понял, как она их лепит. 'Эх, мама, мама... Как ты там поживаешь? Что делаешь сейчас?'    Блюдо, приготовленное нами, офицерам понравилось. Не смутили их и нитки. Посмеивались и пошучивали, конечно, во время еды разматывая нитки с голубцов, но, тем не менее, остались довольны.       Однажды днём, когда я готовил обед, позади столовой послышался лай Рыжего Амура. Похоже было, что он гнал кого-то. Лай сначала приближался, а потом стал удаляться.    -Наверно, опять вашего Амура гоняет... - сказал 'Кардан', обращаясь к Осипову Андрею.    Тот лишь безразлично пожал плечами, продолжая складывать посуду. Вдруг с той стороны, в направлении которой переместился голос Амура, раздался взрыв. Мы замерли, переглянулись и пулей выскочили наружу. Обогнув здание столовой, мы побежали в сторону взлётной полосы. Там ещё висела пыль от взрыва. Туда же, со всех сторон, бежали ещё несколько солдат, офицеров и прапорщиков. Кто-то из тех, у кого с собой было оружие, несколько раз выстрелил в направлении участка заброшенных полей, расположенных за границей батальона. Когда мы прибежали к месту взрыва, то увидели на минном поле Рыжего Амура. Он лежал метрах в пяти от внутреннего ограждения, среди бурьяна и не подавал признаков жизни. Старшина восьмой роты, прапорщик Косинский, перелез через проволочное заграждение и тщательно просматривая место для каждого шага, двинулся к собаке.    - Осторожнее, Валера!- крикнул ему вдогонку прапорщик Сагайдак, тоже прибежавший на звук взрыва.    - Всем отойти! - приказал старшина, не оборачиваясь. Он, конечно, понимал, что серьёзно рискует. На минном поле были установлены мины растяжки и противопехотные мины нажимного действия, увидеть которые в густой траве было практически невозможно. Большинство присутствующих отошли метров на десять и сели на корточки.    Старшина благополучно добрался до собаки и присел. Он бережно приподнял пса, обхватил его поудобнее, и,осторожно развернувшись двинулся обратно, стараясь идти по своим же следам. Амур был крупным кобелём, и весил не менее сорока килограммов. Когда старшина, наконец, приблизился к проволочному заграждению, к нему бросились солдаты и прапорщик Сагайдак, чтобы помочь перенести Амура. Положили пса на траву. Он не дышал. По его красивой шкуре струилась кровь. Полуприкрытые глаза безжизненно смотрели в никуда. Сидя на корточках рядом старшина гладил собаку своей крепкой ладонью. По лицу прапорщика текли слёзы.    - Эх...Дурья твоя голова...- с болью в голосе, стараясь справиться с эмоциями, произнёс он.- Ну куда же тебя понесло... На минное поле-то...    Солдаты стояли рядом, беспомощно глядя на мёртвого Амура. Старшина снял панаму, отёр лицо. Посмотрел на окруживших его бойцов. Расправил панаму и надел на голову. Потом просунул под собаку руки и прижав её к груди, решительно встал и пошёл в сторону своей землянки. Лапы, голова и хвост Амура безвольно повисли, раскачиваясь из стороны в сторону. Прапорщик Сагайдак молча шёл рядом; солдаты из восьмой роты следом. Остальные разбрелись по своим подразделениям.    Мы вернулись в столовую. Закурили. Молча продолжили готовиться к обеду. 'Кардан' и я тоже очень любили Амура. Мы успели привязаться к нему и теперь ощущение утраты тягостно щемило сердце. Пока мы были возле места взрыва, выяснили, что на территорию батальона забежала чужая - афганская собака. Амур, увидев чужака, бросился за ним. Залётная псина кинулась напрямик через минное поле, и проскочила. Амур же в пылу погони, перемахнув через проволочное ограждение, зацепил растяжку.    - И как этот пёс смог два раза пересечь минное поле и не подорваться? - недоумевал я. - Чутьё какое-то у него что ли?    Сама эта ситуация подспудно, помимо моего желания, показалась мне символичной. Безродная афганская собака за счёт своей природной хитрости и чутья, оказалась удачливее и прозорливее благородного и мощного породистого пса, заманив его в смертельную ловушку. За время этой войны неоднократно случались ситуации, когда наши подразделения, имея перевес в живой силе, вооружении средствах поддержки, попадали в засады-ловушки, организованные отрядами местной вооружённой оппозиции. Иногда при этом потери с нашей стороны были значительными.    Я слышал о том, что раньше на месте, где стоит наш батальон, дислоцировались разведчики из Кундузского разведывательного батальона. Ещё в самом начале войны, в августе 1980 года, им, совместно с разведротой 149 Гвардейского Мотострелкового полка, было приказано войти в Машхадское ущелье для проведения операции по уничтожению крупной банды. По разведданным, в одном из кишлаков засели моджахеды из банды Вазира Хистаки.    Операция началась под вечер. Выдвинувшиеся на броне бойцы въехали в ущелье, спешились и направились к кишлаку. Вышестоящее командование приказало провести операцию по окружению и уничтожению банды, используя фактор внезапности. Видимо поэтому боковые дозоры не выставили, так как движение дозоров на флангах, по незнакомой высокогорной местности существенно замедлило бы продвижение основных сил. В результате под покровом ночи разведчики углубились в ущелье и здесь попали в 'духовскую' засаду. Большинство разведчиков оказались в окружении моджахедов. Укрепившись на господствующих высотах, душманы принялись методично отстреливать наших бойцов. Разведчики отчаянно оборнялись, однако были в тактически невыгодном положении и афганцы просто расстреливали их. 'Духовские' снайперы вывели из строя радиостанции, что лишило возможности вызвать огневую поддержку артиллерии и техники. Бой продолжался несколько часов. Моджахеды перестреляли почти всех, после чего спустились в ущелье, добили раненых и, забрав оружие разведчиков, ушли в горы. В общем, жуткая была мясорубка. В этом бою, который был признан одним из самых кровопролитных для советских войск, за всю историю войны в Афганистане, погибло сорок восемь бойцов и сорок семь было ранено.    Много неясного было в этой истории. Скорее всего, имела место утечка информации и 'духи' заранее всё спланировали. Такие операции проводились в основном с подачи афганских информаторов. А поскольку у многих афганцев, сочувствующих Кабульскому режиму, часть родни находилась по другую сторону баррикады, сохранить что-либо в полной тайне было практически невозможно. Очень больно, что опыт достаётся такой ценой. Позже при разработке подобных операций, Советское командование старалось до самого последнего момента хранить все детали в строжайшей секретности. И даже если планировалось привлекать афганские вооружённые силы, им особо не доверяли и постоянно держали афганцев в поле зрения, дабы кто не ускользнул и не предупредил 'духов'.    Говорили, что именно после этой трагедии в Кишиме решено было расположить 3-й батальон нашего полка. И ещё говорили, что были утеряны карты минных заграждений, оставшихся после разведбата. И хотя минное поле оборудовали заново, часть старых мин осталась ненайденной, особенно в камышовых зарослях на западе батальона. Поэтому 'гулять' в непосредственной близости от минных заграждений было опасно и всех вновь прибывших предупреждали об этом.    Рыжего Амура похоронили. Теперь в отсутствие своего соперника, Амур из девятой роты стал единоличным хозяином территории батальона и безбоязненно ходил, где хотел. Правда, через некоторое время кто-то из офицеров батальона, возвратившихся из отпуска, привёз с собой щенка, похожего на лайку. Ему было пара месяцев от роду. Густая, пушистая шерсть белого с серыми пятнами цвета. Он был забавный, дружелюбный. Круглый как колобок. Стоящие торчком ушки в сочетании с вечно болтающимся розовым языком, придавали пёсику дополнительного, раздолбайского колорита и выглядел он очень весело. Назвали щенка Вадуд, по имени одного из главарей местных банд.       Глава 11. Перемены.    Однажды когда 'черпаков' рядом не было, Алишер рассказал о том, что его земляки - 'деды' из девятой роты, разговаривали с ним о положения дел в нашем взводе. Суть разговора состояла в том, что по существующим в батальоне порядкам молодые, или 'колпаки', были как бы обслугой 'дедов'. Во всех подразделениях 'колпаки' готовили пищу для 'своих дедов'. Занимались стиркой, глажкой, пришивали 'дедам' подворотнички, иногда чистили им сапоги. Поддержание же порядка внутри, снаружи казарм, на огневых позициях подразделений, однозначно было возложено на 'колпаков'. И это не говоря уже о личных оружии и гигиене, внешнем виде и ответственности при несении караульной службы. Кстати, последний пункт распространялся на солдат всех сроков службы и любой уважающий себя 'дед', и даже 'дембель', никогда не позволил бы себе уснуть на посту, подвергая тем самым угрозе жизнь как свою, так и своих товарищей по службе.    В обязанности же 'черпаков' входило поддержание порядка в подразделении, то есть по факту - управление 'колпаками'. 'Деды' могли принимать в свой круг некоторых из 'черпаков', достойно проявивших себя во время 'колпачества'. Но всё же это были разные ступени иерархии, и если в подразделении что-то шло не так, 'деды' вполне могли застроить 'черпаков' и хорошенько навешать им. Последние, в свою очередь, проделывали то же самое с 'колпаками'. После чего 'колпаки' находили виноватых в своих рядах и отрывались на них.    По словам Алишера, получалось так: то, что у нас во взводе не было 'дедов', фактически освобождало нас от обязанностей по готовке еды и выполнению 'черпаческих' заданий, не имеющих прямого отношения к службе.    Земляки из девятой роты объяснили ему, что мы можем не подчиняться в этом 'черпакам', и если что, обещали Алишеру поддержку. Похоже, они здорово промыли ему мозги. В этот момент в Алишере произошла какая-то перемена. В нём будто бы проснулся бунтарский дух. До этого он был молчаливым и безропотным, теперь же предлагал игнорировать поручения 'черпаков', а если потребуется, то и вступить с ними в силовое противоборство.    Я сказал, что, по моему мнению, если и стоило идти на такой шаг, то раньше, а сейчас смысла в этом нет.Скоро должно было прибыть молодое пополнение. Они уже проходили карантин в полку. Рассчитывать на поддержку 'дедов' из девятой роты не стоило. Я знал их не понаслышке, некоторые из них приходили ко мне в столовую заступаться за своего сослуживца-посудомойщика. Лично я бы на них сильно не рассчитывал. Да и никто не будет вмешиваться в дела другого подразделения, так как это против правил и такое заступничество здесь не приветствуется. Но несмотря ни на что Алишер уже принял решение.    - Вы как хотите,- сказал он, - а я больше не буду их слушать. Пошли они все...    И он сдержал слово. В следующий раз, когда нам дали команду строиться, Алишер не подчинился, чем вызвал искреннее недоумение 'черпаков'. Они сначала не поняли, что происходит, но довольно быстро оправившись от шока, вытащили его из кубрика. Он сопротивлялся, на ломаном русском пытался объяснить им, что у них нет такого права, что всё, что они делали до сих пор, было несправедливо и неправильно. Но его никто не слушал. Он вырвался, запрыгнул на тумбочку, стоявшую у стены между спинками двухъярусных кроватей, развернулся спиной к стене и отчаянно отбрыкивался от нападающих ногами, руками упершись в дужки кроватей стоявших по бокам от него.    То, что Алиш 'полез в бутылку', пошёл на прямой конфликт с нашими 'черпаками' в то время, как до приезда молодых оставалось пара недель, лично я считал излишним. Это обострение ситуации было, как мне думалось, совсем не к месту. Но Алишер посчитал иначе. Это был шаг, заслуживающий уважения вдвойне, ведь он точно знал, на что идёт, и знал что ни я, ни Сашка Племянов, ни Анвар Раджабов, не разделяли его мнения. Следовательно, он рассчитывал только на себя, на свои силы. Однако силы были неравны...    Алишер несколько раз зацепил ногой Диму Костина, нападавшего первым. Гиганту всё же удалось ухватить Алиша за ногу и вытащить из своего убежища.    Глядя на происходящее, я испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, в беде оказался мой товарищ и я должен был вмешаться. Однако что-то меня удерживало от того, чтобы ввязаться в драку напрямую, так как это могло бы привести к самым непредсказуемым последствиям, учитывая и то, что оружие находилось здесь же, в открытом доступе, и ситуация легко могла выйти из-под контроля. Всё же меня подмывало вмешаться, однако сделать это нужно было не усугубив ситуацию в целом. Бить никого я не собирался, так как несмотря на все наши унижения, не испытывал настоящей ненависти к большинству 'черпаков', да и внутренне я уже смирился с отведённой нам ролью - 'мальчиков для битья'. По настоящему я не любил только двоих из всего взвода, Толика из Каракалпакии и Абиша из Хорезма.    В конце концов, я, а следом Сашка Племянов и Анвар, влезли между дерущимися, как бы разнимая их, за что получили несколько ударов с обеих сторон. Меня и Сашку оттолкнули в сторону, Алишеру ещё наподдали, но уже не так жёстко. Заваруха как-то внезапно сошла на нет. 'Черпаки' ещё повозмущались для порядка и, в конце концов, успокоились. В целом, Алишер в процессе этого конфликта пострадал не сильно, но после этого отношение к нам со стороны 'черпаков', как мне показалось, изменилось. Может быть, что-то из того, о чём пытался сказать Алишер, всё же попало в цель, а может быть, само его поведение показало 'черпакам', что пора уже перейти на новую форму общения с нами.       В моём хозяйстве снова произошли перемены. Мой неизменный помощник 'Кардан', к которому я очень привык, совершил у себя в батарее какую-то оплошность, за которую руководство гаубичников решило его наказать. И вот однажды утром он привёл с собой одного паренька из своей батареи.    - Вот, прошу любить и жаловать...Новый кочегар...- стараясь не показывать своей обиды на весь мир, небрежно бросил он. И тяжело вздохнув добавил:- Обучу его как с форсункой обращаться и пойду в родную артиллерию - тащить службу.    'Кардана' 'разжаловали' из должности кочегара и вернули в батарею. Он за один день ввёл новичка в курс дела и больше в столовую не наведывался. Надо отдать должное чувству юмора командиров 'Кардана'. Они дали ему пулемёт ПК, который, если поставить его на приклад рядом с 'Карданом', не сильно уступал экс-кочегару в размерах. Мне было откровенно жалко, что приходится терять такого ценного сотрудника. Новый кочегар был моего призыва. Такого же примерно роста, как и 'Кардан'. Он показался мне скучным и особо ничем не примечательным типом. С 'Карданом', при всей его немногословности, можно было поговорить на разные темы, поспорить, узнать от него много чего интересного, особенно о тех, кто служит в батальоне дольше моего. Он на всё имел собственное мнение, был не лишён чувства юмора, остроумен, наблюдателен. Новичок был совсем другого склада. Фамилия нового кочегара - Плотников, напомнила мне об одном из инструкторов Ташкентского аэроклуба - Олеге Плотникове. Олег входил в состав сборной Узбекистана и был самым молодым из инструкторов клуба. В аэроклубе его называли 'Платоном' и несмотря на молодость уважали. Не долго думая, я стал называть так и новичка. Через пару недель 'Платоном' его стали называть все, включая офицерский состав, и это прозвище закрепилось за ним.    Из полка доходили вести о том, что прибывшее молодое пополнение скоро прилетит и в наш батальон. Мы ликовали. Наконец наши мучения закончатся. В один прекрасный весенний день вертолёты, прилетевшие из полка, привезли первых 'колпаков'. Один из них попал к нам во взвод. Это был высокий крепкий парень, со смешной фамилией Пундиков. Он был киномехаником по специальности и его прислали в батальон, чтобы 'крутить' кино. Анвар и Санёк Племянов постепенно вводили его в курс дела. Наше 'колпачество' закончилось. Сашка Пундиков был открытый и добродушный малый. Мне было жаль его. Он и не подозревал ещё, куда попал. А у нас, наконец, появилась возможность немного расслабиться. Теперь даже днём выдавалось свободное время, в которое можно было отдохнуть сидя или даже лёжа на кроватях в землянке. Раньше мы не могли позволить себе такую вольность. Иной раз, заходя в землянку, было очень непривычно видеть наших пацанов спокойно играющими в карты или бренчащими на гитаре.    Мне запомнился эпизод. Как-то войдя в расположение взвода, я увидел Раджабова Анвара отдыхающим на кровати. Он наигрывал на гитаре известную по всей Сороковой армии песню 'Опять Тревога'. Поскольку играть на гитаре он не умел, а душа просила песни, то все огрехи от своей игры он очень старательно пытался исправить с помощью пения. Однако и певец он был, прямо скажем, не ахти какой. К тому же, некоторые сложности с русским языком, акцент и по-азиатски жалостливая манера исполнения, превратили эту композицию в нечто из ряда вон выходящее. Первые строки этой песни должны были звучать так:    'Опять тревога! Опять мы ночью вступаем в бой,    Когда же 'дембель', я мать увижу и дом родной?'    Анвар же не мудрствуя лукаво, переставил слова "мать" и "дом" местами. Это впрочем, не сильно повлияло на общий смысл песни, а в сочетании со всеми дополнительными нововведениями только усилило её звучание, придав ей ни с чем не сравнимого восточного колорита. В результате получилось приблизительно следующее:    'Опять тревога! Опять мы заступаем ночный бой,    Когда же 'дембель'? Я дом увижу и мать родной?'    Ну и дальше в том же духе. Я поначалу хотел поправить его, но потом передумал, решив, что такое нестандартное и самобытное, с лёгким налётом азиатской экзотики исполнение, тоже имеет право на жизнь.    Между тем, молодое пополнение пришло и в другие подразделения. К разведчикам несколько молодых пришли раньше, ещё в феврале, после 'карантина'. Они тогда привели в столовую познакомить со мной двоих самых толковых из них, или как у нас говорили - 'шарящих'.    Это были азербайджанец Эльзар Намазов и таджик Тахиров Азиз. У Эльзара, или как его называли - Эдика, выражение лица казалось всегда удивлённо печальным, из-за того, что его чёрные брови над переносицей были вздёрнуты кверху. Эта черта делала его несколько похожим на Пьеро из фильма про Буратино. Азиз был похож на моджахеда. Густые, практически сросшиеся между собой брови, чёрные глаза, колючий взгляд и густая щетина усиливали это сходство. Оба они были почти одинакового роста, около ста шестидесяти пяти сантиметров. Я уважал разведчиков своего призыва и понимая, что эти двое приходят ко мне по их поручению, также старался не отказывать им. Вели они себя скромно, учтиво и вызывали симпатию.    'Дембеля' улетали теми же 'вертушками', которыми прилетали 'молодые'. Из нашего взвода улетел домой Валера, тот, что был прислан к нам из полка за нарушение дисциплины. Мы, всем взводом проводили его до борта вертолёта. Обнялись на прощанье, пожелали друг другу всего самого доброго.    Из разведвзвода тоже улетали 'дембеля'. Я зашёл к ним попрощаться с земляком Асатовым Тахиром. Дал ему свой домашний адрес, попросил по возможности зайти и сообщить родным, что у меня всё хорошо.    Примерно в это время, отслужив в Афганистане свои положенные по контракту два года, отправился в Союз наш комбат Балакирев. Вскоре на смену ему прибыл новый командир батальона - майор Прохоренко. Новый комбат мне лично не очень понравился. В его манере общения с подчинёнными сквозили надменность и высокомерие. Вид у него всё время был какой то усталый. Возможно, такое впечатление складывалось из-за испещрённого морщинами лица землистого цвета и заметной сутулости.    Вскоре все подразделения были укомплектованы молодой сменой, а 'дембеля' отправлены в Союз. Наш взводный снова находился в полку, но перед тем, как улететь туда, устроил нам очередную взбучку, уж и не припомню, по какой причине. Все дико возмущались по этому поводу. Говорили о том, что неплохо было бы перейти в другое подразделение, подальше от такого лютого командира. Но думаю, мало кто всерьёз был готов на такой шаг. Как никак, хозвзвод был тёплым местом и променять его на место пулемётчика в мотострелковой роте было не самой привлекательной перспективой. Но жизнь зачастую преподносит самые неожиданные подарки. Разведчики, придя ко мне в очередной раз, рассказали, что среди их молодого пополнения есть один паренёк - узбек, который на гражданке работал поваром в ресторане. Они, зная, что я хотел перебраться к ним, намекнули мне об этом.    - Если ты серьёзно хочешь к нам, сейчас самое время, - сказали они. - Можно с этим новеньким поменяться. Всё равно он не хочет служить в нашем взводе - видно по нему... Утром на тактику выходили, так больше половины 'колпаков' 'поумирали' там. Надо подойти к начальнику штаба, поговорить. Может, что и получится.    В эти дни разведвзвод почти ежедневно совершал выходы для обкатки новичков при отработке тактики ведения боевых действий в горах. 'Молодых' при этом нагружали по полной программе: каска, тяжёлый бронежилет, сапёрная лопатка, двойной боекомплект, автомат, и как говорится 'Вперёд и с песней!'... После таких 'прогулок' настроение у молодёжи было, мягко говоря, не очень весёлое, плюс жёсткий распорядок внутри подразделения. Паренёк, о котором говорили разведчики, оказался земляком Алишера - тоже из Намангана. Поняв, что служба в разведвзводе не сахар, он искал возможность перебраться в другое подразделение. Алишер уже говорил о нём и своих планах поменяться местами с земляком, и перебраться в разведвзвод. Раньше я никогда не замечал за Алишером особого стремления служить в другом подразделении, особенно таком опасном как разведка. Мне его слова показались просто бахвальством. Я не поверил, что он действительно готов на такой шаг, но буквально на следующий день ко мне в столовую забрёл молодой солдатик. Он, запинаясь, спрашивал, где можно найти Алишера. По его внешности и акценту я понял, что это и есть тот самый молодой разведчик, что до призыва в армию был поваром. Он плохо говорил по-русски. Я подозвал официанта и попросил его, чтобы он переводил пришедшему мои слова.    - Ты из разведвзвода? - спросил я его. Официант перевёл.    - Да, - ответил он.    - Это ты до армии был поваром в ресторане?    - Да.    - Что, тяжело служить в разведке?    Официант перевёл мой вопрос. Паренёк замялся, не зная, что ответить. Я не стал дожидаться его ответа.    - Хочешь служить поваром здесь - в офицерской столовой? - спросил я, решив, что раз удача сама идёт ко мне в руки, то будет глупо упускать такой шанс. Он опять замялся. Сказал, что ищет Алишера. Я объяснил ему, что если он хочет служить поваром, то лучшего места, чем офицерская столовая, не найти.    - Пойми...- говорил я. - Там, на ПАКах, ты будешь готовить еду почти на триста человек. Каждый день тебе будут выделять новый наряд по кухне. В числе этого наряда будут и те, кто старше тебя по сроку службы... Они вряд ли будут во всём подчиняться тебе. Так что основную долю работы придётся делать самому. Заготовить продукты, принести воды, поддерживать огонь в печи... И это три раза в день. А если ты не приготовишь еду вовремя или еда получится невкусной, то к тебе обязательно придут гости. И придут они не для того, чтобы помочь... А приготовить вкусную еду из тех продуктов, которые выдают в солдатскую кухню, очень непросто.    Официант переводил. Я внимательно наблюдал за реакцией разведчика. По мере того, как до него доходил смысл сказанного, выражение его лица становилось всё более растерянным.    Когда официант закончил переводить, я дал пареньку немного времени, чтобы он успел переварить услышанное, после чего спросил его ещё раз: 'Хочешь служить поваром здесь - в офицерской столовой?' На этот раз, после того как он понял мой вопрос, переведённый официантом, я уловил на его лице проблески надежды и, не останавливаясь на достигнутом, продолжил.    - Во-первых, офицеры есть офицеры. Бить тебя не будут. Во-вторых, их всего около пятидесяти человек, то есть продуктов заготавливать надо меньше, готовить намного проще и быстрее. И главное, у тебя здесь будет три помощника: посудомойщик, официант и кочегар. Они во всём будут помогать тебе. Ты будешь только готовить, всё остальное сделают они. Так что выбирай...    Я снова подождал немного и задал свой вопрос в третий раз. На этот раз солдатик согласно закивал.    - Ну вот и отлично... Пойдём к начальнику штаба, - сказал я, скинув шлёпки и натягивая сапоги. Такую возможность упускать было нельзя, и действовать следовало немедленно. Я поправил шапку, ремень, привёл свой внешний вид в порядок и, поручив своим помощникам следить за столовой, вышел наружу, направляясь к штабу батальона. Разведчик шёл следом.    По дороге к штабу мы прошли мимо узла связи. Он находился с северной от штаба стороны. Это был большой капонир с двумя командно-штабными машинами (КШМ). Машины были скрыты почти до половины своей высоты. Кабины машин были направлены в сторону штаба. В кунгах этих машин находилась радиоаппаратура, которая могла обеспечивать связь батальона с полком, а если понадобится, и остальным миром.    Вокруг узла связи была натянута колючая проволока, при входе висела табличка с красной каймой по периметру, на которой красным по белому было написано: 'Посторонним вход СТРОГО ВОСПРЕЩЁН!' Это была территория, где 'колдовали' связисты. Я иногда забегал туда за почтой или узнать у связистов новости, к примеру, когда прилетят вертушки из полка. Территория узла связи была сверху скрыта маскирующей сетью, сквозь которую торчали лишь многометровые, телескопические антенны радиостанций, находящихся в КэШеэМках.       Миновав узел связи, мы повернули к штабу. Здание штаба представляло собой одноэтажный домик в плане примерно метров восемь на шесть, с двускатной крышей. Один скат был обращён на юг, другой соответственно на север. Крыльцо, служившее парадным входом в штаб, выходило на юг, в сторону Кишима. Стены штаба были побелены известью, окна выкрашены голубой краской. В общем, с виду обычный деревенский домик. Говорили что он был построен ещё англичанами. Вокруг штаба был разбит небольшой садик из фруктовых деревьев. Яблони, вишни, сливы, алыча. Был здесь даже виноградник. Погода стояла ясная. Солнечные лучики, пробиваясь сквозь кроны деревьев, играли на белоснежных стенах штаба. В листве радостно щебетали птички. И если бы не вооружённые часовые у крыльца, могло бы показаться, что это картинка из обычной мирной жизни.    С западной стороны к штабу примыкала небольшая спортивная площадка, также утопающая в зелени сада. Здесь занимались физической подготовкой, в основном офицеры батальона и разведчики. На территории спортплощадки находились брусья, перекладина, штанга, сваренная из стального прута и двух танковых траков и ещё несколько спортивных снарядов. Был здесь и забавный тренажёр для нанесения ударов с изображением солдата противостоящего нам блока НАТО. Выражение лица у этого солдата было радостно-дебильное и уже одно это побуждало стукнуть его посильнее. Тренажёр был снабжён даже системой лампочек, показывающих силу и точность ударов. Однако, эта аппаратура если и работала в прошлом, пришла в негодность. В общем же сам тренажёр был не очень удобен, так как напоминал собою дверь, вкопанную в землю и обшитую с одной стороны искусственной кожей, под которой находился толстый слой утеплителя, для смягчения удара. Бить по нему было неудобно и пользовались им редко. Пнёт кто-нибудь из солдат с разбега ударом, называемым в карате тоби йоко гери, отлетит от щита, и хорошо, если ещё устоит на ногах. Амортизации-то нет никакой. С таким же успехом можно было бить и по стене. Короче говоря, бестолковый был тренажёр.    В этот день по батальону дежурил раведвзвод. Я поздоровался с часовыми-разведчиками. Прозвище одного было 'Мартын', сокращение от фамилии Мартынов. Второго называли 'Чёрным', что также было производным от его фамилии Черногорцев. После того, как последний 'дембель' покинул их взвод, они стали полноправными 'дедами'. И хотя за время службы в батальоне я редко пересекался с ними, отношения у нас были нормальные. 'Мартын' был словоохотливым малым. Говорил он всегда скороговоркой, выстреливая слова со скоростью, которой, наверное, мог бы позавидовать даже ручной пулемет, болтавшийся на его правом плече. Завидев меня в сопровождении 'колпака' из их взвода, он сразу засыпал меня кучей вопросов, что, мол, и почём. 'Чёрный' тоже выказывал любопытство по поводу того, что привело меня в штаб, да ещё в такой непонятной компании. Но тут на пороге вырос начальник штаба - капитан Верховинин. Его появление освободило меня от необходимости лишний раз разжёвывать ситуацию. Как раз в это время подошли ещё три разведчика. Двое, чтобы сменить 'Мартына' и 'Чёрного', а третий - Толик Соловьёв был разводящим.    Один из заступающих в караул - Коля Кулешин, которого друзья называли 'Кулеш' или просто 'Куля', был высоким парнем, с открытым и весёлым лицом. С ним на пост заступал Юра Низовский по прозвищу 'Слон', он, напротив, был обычно сдержанно суров и не отличался многословием. Все оказавшиеся здесь разведчики, кроме того, что стоял за моей спиной, были новоиспечёнными 'дедами'. За их плечами было много боевых операций, а некоторые из них даже имели награды.    Начальник штаба вопросительно взглянул на меня и паренька, стоящего рядом.    -. Разрешите обратиться товарищ капитан.- сказал я.    - Разрешаю.    - Тут такое дело,- собираясь с мыслями, и пытаясь сообразить, как лучше преподнести свой замысел, начал я. - Я хотел бы просить вас перевести меня в разведвзвод, а вместо меня в столовую определить вот его. - Я указал на солдатика- разведчика, добавив: 'Тем более на 'гражданке' он был поваром в ресторане'.    Разведчики, находящиеся рядом, любопытно оглядели нас, как будто с нами произошла чудесная трансформация и мы предстали перед ними в каком-то новом качестве.    - Но ведь разведвзвод уже укомплектован,- спокойно ответил капитан.    - Так вот, этот солдат как раз из молодого пополнения, пришедшего в разведвзвод... - выложил я свой основной козырь. - И он сам хочет быть поваром в офицерской столовой.    Капитан взглянул на 'молодого', затем вопросительно перевёл взгляд на присутствующих здесь разведчиков. Все молча кивнули, а Толик Соловьёв пояснил: 'Да, товарищ капитан. Он из числа новеньких'.    Капитан Верховинин посмотрел на меня и сказал: 'Что ж, это меняет дело... Но прежде, я должен обсудить всё с личным составом разведвзвода... Если возражений не будет, то так тому и быть. А пока возвращайтесь к своим обязанностям'.    - Есть товарищ капитан! Разрешите идти?    - Идите...    Разведчики сменили караул. Уходя на разряжание 'Мартын' весело подмигнул мне: 'Давай! Молодец! Переходи к нам...'    Начальник штаба удалился, я же сначала пожал руки, занявшим места по обе стороны от крыльца штаба Коле и Юре, и лишь потом отправился восвояси. По той спокойной и дружелюбной реакции, которую вызвало моё предложение у капитана Верховинина и бойцов разведчиков, я понял, что шансы на перевод у меня всё же есть.    Уже на следующий день я кратко ввёл в курс дела нового повара и, оставив его в обществе официанта, кочегара, посудомойщика и взвода снабжения, стал собирать свой скудный солдатский скарб, готовясь отправиться на новое место службы. Было большой удачей, что прапорщик Говорун находился в это время в полку, так как он вполне мог воспрепятствовать моему переводу.    Не все из нашего взвода одинаково восприняли мой перевод. Дима Костин по-доброму позавидовал: 'Да, блин! Прошустрил ты... Ну ничего... Я говорил с начальником штаба и он разрешил мне на следующий выход отправиться вместе с разведвзводом. Так что повоюем ещё...'    Мои друзья по призыву Санёк Племянов, Анвар и Алишер пожелали удачи. Алишер, правда, сделал вид, что немного обиделся на то, что перевели меня, а не его. Миша, Алик, Толик Провоторов и Гайрат тоже пожелали всего наилучшего на новом месте службы, и я отправился в расположение разведвзвода. Самую большую пользу от моего перевода во взвод разведки имел новичок - Сашка Пундиков. Хотя думаю что тогда он врядли ещё мог оценить всю свою выгоду. Ведь если бы я остался в хозвзводе, то он был бы там единственным 'колпаком' на всю ораву 'дедушек' и 'черпаков', а так нагрузка снижалась наполовину.                Часть вторая       Глава 12. Батальонная разведка.    Разведчики приняли меня радушно. Ребята моего призыва сразу показали мне мою кровать и стоящую рядом тумбочку, в которую я поместил часть своего имущества. После увольнения в запас 'дембелей', в расположении разведвзвода произошло небольшое переселение. Новоиспечённые 'деды' переселились на места прежних, уступив свои кровати бывшим ''колпака'м', то есть нам.    Санёк Ратников и Ванька Решетников были моими соседями, Боря 'Калмык' и переводчик Хабиб тоже располагались рядом. В общем, компания подобралась весёлая.    Теперь предстояло выбрать оружие. Так как прежний командир разведвзвода - старший лейтенант Брянцев, отслужил свой срок в Афгане и улетел в Союз, а новый должен был вот-вот прилететь, за старшего был заместитель командира взвода, сержант Толик Соловьёв. Бойцы называли его просто - 'Соловей'. Он предложил мне выбрать либо автомат АК-74, либо ручной пулемёт РПК-74 С.    Коля Кулешин посоветовал взять пулемёт. Сам будучи пулемётчиком, он живо рассказал мне о всех достоинствах данного оружия. Для наглядности он даже разобрал свой пулемёт. Меня не пришлось долго уговаривать. Еще в детстве, когда мы играли в 'войнушку', я предпочитал оружие посолидней. Помню, однажды при помощи инструментов отца я изготовил себе из деревянного бруса большой пулемёт с сошками. Покрасил его черной краской и слегка прошелся по выступающим деталям серебрянкой. Это делало пулемёт похожим на настоящее и потёртое от времени оружие.    По штату во взводе было четыре пулемёта. Мне показалось удачей, что для меня нашёлся свободный пулемёт. Коля объяснил мне, как правильно разбирать, собирать и чистить это оружие. За время службы в хозвзводе я ни разу не выходил на стрельбы, но всё же оружие мы чистили регулярно. Пулемёт имел практически такую же конструкцию, как и автомат, и особых проблем с освоением новой техники у меня не возникло.    - Запомни... От состояния твоего оружия будет зависеть многое, - напутствовал меня 'Кулеш'. - Так что содержи его в чистоте и исправности.    Перевод в новое подразделение подразумевает не только смену обстановки. Новый коллектив - другие порядки, другие критерии оценки твоих личных качеств, иной психологический климат. Разведка это, конечно, не взвод снабжения, и было ясно, что здесь многому придётся обучаться практически с нуля. Внимание ко всякому новичку особое. Несмотря на то, что на прежнем месте службы ты мог проявить себя как 'нормальный пацан', здесь это нужно было подтвердить в новых условиях. Требовалось какое-то время, чтобы стать по- настоящему полноправной частью взвода. Смена подразделения после того, как ты только освоился и приобрёл определённый статус на прежнем месте службы, представляла собой определённую психологическую проблему. Я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Теперь здесь мне предстояло найти своё место и заслужить доверие разведчиков. Было ясно, что сделать это будет непросто. За полгода службы в столовой я утратил некоторую часть своей прежней физической формы. К чести разведчиков надо сказать, что они, возможно, сами того не ведая, своим доброжелательным отношением помогли мне адаптироваться во взводе.    Меня определили в первое -дозорное отделение, командиром которого был Низовский Юрий. С первого момента моего пребывания во взводе он взял меня под свою опеку и стал вводить в курс дела. Юра показал мне территорию, оборонительные позиции взвода и моё место в окопе на случай тревоги. Рассказал о службе во взводе, о существующих порядках, немного коснулся истории взвода.    Оказалось, что до прежнего взводного, старшего лейтенанта Брянцева, командиром был Нурлан Абишев из Казахстана. Однажды БМП, на которой он ехал подорвалась на духовской мине. Он погиб. Было ему тогда двадцать четыре года. Говорили, что хороший был командир. Вместе с ним погиб двадцатилетний механик-водитель Игорь Ларин из Баку.    До армии я мечтал попасть в воздушно-десантные войска или в морскую пехоту. Служба в погранвойсках тоже казалась мне почётной и полной армейской романтики. В крайнем случае, даже служба в мотострелковом подразделении. Попав же в офицерскую столовую, я уже почти свыкся с мыслью, что отправлюсь на 'дембель' прямо из-за котла с похлёбкой. И вот нате вам. Исполнилась моя давняя мечта. Я служу в разведке. Такая удача... Чувство радости от осознания того, что я попал в настоящее боевое подразделение, придавало мне сил.    Уклад жизни в разведке разительно отличался от того, что было в хозвзводе. Разведвзвод постоянно был занят повышением своей боеспособности. Отработка тактики ведения боевых действий в горах, занятия по огневой и физической подготовке, плюс частые выходы на боевые операции, засады, сопровождение командования батальона за периметр и т.д.    Буквально на следующий день моего пребывания в разведвзводе, взвод вышел на тактические занятия, или как здесь говорили, на тактику. Традиционно при поступлении в разведвзвод пополнения, первые занятия по тактике начинались с подъёма на первый горб высоты, расположенной к востоку от батальона. Она носила название Двугорбая. На втором её горбу находилась одноимённая застава.    Помимо штатного оружия и боекомплекта, все молодые облачались в тяжёлые бронежилеты и каски. Вес тяжёлого бронежилета был около двенадцати, а каски около полутора килограммов. Те, кто постарше призывом, надевали на тактику лёгкие бронежилеты, весящие около пяти килограммов. Вес АК-74 примерно три с половиной килограмма, боекомплект автоматчика не менее четырёхсот патронов, большая часть из них в пластиковых магазинах - это ещё около восьми килограммов. Три-четыре гранаты, малая сапёрная лопата, фляга с водой и сухой паёк прибавляли дополнительные четыре-пять килограммов.    В итоге, общая загрузка получалась около тридцати килограммов. Кроме этого, некоторые из бойцов имели подствольные гранатомёты ГП - 25, и носили в довесок ко всему по десять гранат для них, уложенные в специальные подсумки, похожие на охотничьи патронташи.    Взвод был поделен на три отделения. Первое - дозорное отделение, в состав которого входили в основном опытные бойцы. Его задачей было обеспечение безопасного продвижения основных сил по намеченному маршруту. Силами дозорного отделения выставлялись головной и боковые дозоры. При неизбежности огневого контакта с противником, дозорные должны были принять бой, и тем самым, дать возможность основным силам, занять оборону, развернуться в боевой порядок или отойти на тактически более выгодные позиции. В идеале продвижение должно было проходить скрытно, поэтому большинство выходов на операции производилось ночью.    Второе отделение ещё называли тяжёлым. В его составе, помимо автоматчиков, снайпера и двух пулемётчиков, находился ещё расчёт автоматического гранатомёта АГС-17 'Пламя'. Сам гранатомёт весил восемнадцать килограммов. Его станина весила двенадцать, патронные короба по двадцать девять гранат в каждом весили по четырнадцать килограммов. Для переноски короба служила ручка из оружейного ремня. Эта ручка была ужасно неудобной, и врезалась в кисть. 'Тело' АГСа нёс один человек, станину другой, короба с гранатами поочерёдно несли остальные бойцы тяжёлого отделения.    В отделение управления входил командир взвода и его заместитель, радист, переводчик и пара автоматчиков. Всего во взводе было двадцать три бойца. На занятия по тактике мне достался тяжёлый бронежилет. Боекомплект для ручного пулемёта немного больше автоматного. Часть патронов была расфасована в большие пулемётные магазины, по сорок пять патронов в каждом.    Старослужащие бойцы взвода, даже те, чьим штатным оружием были автоматы, предпочитали именно пулемётныё 'рожки'. Автоматный 'рожок' вмещал тридцать патронов и, следовательно, во время боя требовал более частой перезарядки. Минусом большого 'рожка' было то, что при стрельбе из положения лёжа, длинный магазин вынуждал стрелка выше приподниматься над поверхностью земли, что в свою очередь увеличивало вероятность поражения вражеской пулей. Для ношения магазинов с патронами были предусмотрены специальные подсумки заводского изготовления, вмещающие по четыре рожка каждый. Однако они были предназначены для ношения на поясном ремне, и в снаряжённом состоянии ограничивали свободу движения. При необходимости передвижения бегом такие подсумки прыгали и болтались, создавая массу неудобств. Поэтому для переноски боеприпасов бойцы-разведчики делали себе разгрузочные жилеты со специальными карманами, в которые вставлялись 'рожки'. Разведчики называли их 'плавжилеты', так как основой при их изготовлении часто служили спасательные жилеты для механиков-водителей с вшитыми внутрь полиэтиленовыми пакетами, наполненными ватой или поролоном. Этот предмет экипировки механиков был очень удобен для создания 'разгрузки'. Пакеты с наполнителем вынимались и снаружи пришивались карманы, в каждый из которых вставлялся 'рожок', а то и два. Здесь же делались кармашки для сигнальных и осветительных огней, а также ракетниц. На ремне, опоясывающем 'плавжилет' снизу, иногда вешали подсумки для гранат.    Такое нехитрое приспособление почти не стесняло движений, позволяло равномерно распределить вес боеприпасов по всей площади корпуса, а в случае необходимости, быстро и без проблем извлекать магазины. Всё это в боевых условиях было очень важно. К тому же двигаться можно было, не производя практически никакого шума.    Перед каждым выходом за периметр экипировка тщательно подгонялась, чтобы при передвижении не было слышно никаких звуков: ни лязга металла, ни скрипов, ни ударов. Каждый звук мог стать причиной провала операции и гибели людей, поэтому командиры отделений уделяли подгонке амуниции каждого разведчика самое серьёзное внимание. Бойцы совершали по нескольку прыжков на месте, добиваясь полного отсутствия шума.    За всё время службы в Афганистане это был первый для меня выход за пределы территории батальона. Мне было интересно, наконец, очутиться снаружи периметра. Вся внешняя территория считалась враждебной, и хотя выход был учебный, возможность столкновения с 'духами' не исключалась. Поэтому и подготовка к 'тактике' и все последующие этапы отработки тактических приёмов, несмотря на некоторую условность, производились всё же с соблюдением всех мер присущих реальной боевой операции.    Поскольку новый командир взвода ещё не прибыл, в роли старшего был замкомвзвода - Толик Соловьёв. Толик, как впрочем и все 'деды', был опытным бойцом. Я слышал, что ещё в бытность свою молодым солдатом, он отличился на одной из операций. Говорили что когда во время того боя он выстрелил в бегущего 'духа', трассер, прошив моджахеда насквозь летел дальше, даже не изменив своей траектории. Душман, скорее уже по инерции, продолжал бежать так, словно ничего и не произошло, но вторая пуля, выпущенная 'Соловьём', опять же пройдя навылет, остановила его.    В общем и целом, каждый из разведчиков, за исключением новичков, к которым относился и я, уже знал своё место и порядок действий при выполнении задания. Тем не менее, перед выходом производилось общее построение взвода и сержанты ещё раз уточняли цели и задачи, вносили необходимые коррективы.    Обычно уже от самого расположения взвода, даже по территории батальона, разведчики шли в боевом порядке. Дистанция в три-четыре метра между бойцами была выбрана не случайно. При меньшем расстоянии бойцы будут представлять и более удобную мишень, если же кто-нибудь из идущих наступит на мину, то дополнительная дистанция ослабит поражающее воздействие на окружающих. Темп ходьбы сразу был взят самый высокий. В боевой обстановке время неоценимо. Как правило, тот кто поднялся на вершину первым, тот и победил. Вышли через второй КПП.    -Стой! - командует 'Соловей'. - Зарядить оружие!    Все останавливаются, поворачиваются влево, направляют стволы немного вверх и в сторону. Пристёгиваю магазин, снимаю предохранитель и, передёргивая затвор, досылаю патрон в патронник.    -На предохранитель!- эта команда, как и две предыдущие, в основном для новичков.    Слышатся щелчки предохранителей. Мы выдвигаемся в восточном направлении, в сторону Двугорбой. Дозорное отделение уходит вперёд. Остальные, и я в том числе, присев на корточки, ждём, пока дозор отойдет на достаточное расстояние, затем поднимаемся и, на ходу занимая свои места в цепочке, идём следом.    На равнинной части маршрута дыхание и сердце успевают немного приспособиться к нагрузке. Но вот приближаемся к группе разрушенных глинобитных строений, расположенных у основания горы. Отрабатываем действия при обнаружении противника.    Звучит команда: 'Духи' с фронта!'    Большим пальцем правой руки сдвигаю предохранитель на автоматический режим. Пока головной дозор ведёт огонь прикрытия по воображаемым огневым точкам противника, основные силы, разбегаясь 'ёлочкой' в обе стороны, разворачиваются в цепь. Снайпер по прозвищу 'Рыба', идущий передо мной, пригнувшись, бежит вперёд влево, падает за невысоким бугорком, изготовившись для стрельбы лёжа. Я проделываю тоже самое, но вперёд и вправо, выбрав в качестве укрытия группу крупных камней. Падаю на каменистую землю, cмягчая падение предплечьем левой руки, кисть которой крепко держит цевьё пулемёта. С непривычки падение получается неуклюжим и довольно жёстким, сказываются вес бронежилета и вещмешка, но думать об этом нет времени. Раскрываю сошки. Распластавшись на животе, выискиваю условную цель. Выпускаю пару коротких очередей по развалинам стараясь быть осторожным и не допускать огня вблизи своих. Осматриваюсь, и аккуратно, чтобы не попасть под выстрелы тех, кто рядом, меняю огневую позицию. Учиться приходится очень быстро и навыки, приобретённые в такой обстановке, сохраняются надолго.    Используя в качестве укрытий особенности местности и окружающие предметы, остальные разведчики помогают бойцам первого отделения в подавлении условного врага. Огонь ведётся боевыми патронами, в основном, короткими очередями, при этом каждый старается контролировать свой сектор и не зацепить тех, кто впереди.    Ребята из дозорного отделения попарно, короткими, зигзагообразными перебежками, прикрывая друг друга, приближаются к месту нахождения условного противника, заходя слева. При поддержке остальной части взвода, они занимают выгодные позиции. Теперь условный враг находится под перекрёстным огнём. Затем, пользуясь защитой валунов, разбросанных здесь повсюду и полуразрушенных дувалов, дозорные, перебегая от укрытия к укрытию, достигают рубежа, необходимого для броска гранаты.    Предварительно предупредив остальных криками: 'Бросаю Ф-1! -или - Бросаю РГД-5!' - они забрасывают позиции противника гранатами. Раздаются несколько взрывов. Звучит команда: 'Прекратить огонь!' - это для молодых, чтобы во время зачистки не подстрелили кого из своих. Огонь прекращается. Часть дозорного отделения перебежками совершает бросок к развалинам с нескольких направлений. Как только первые разведчики входят в развалины и начинают зачистку, уничтожая оставшиеся очаги сопротивления, за ними следует вторая группа. Остальные всё это время наблюдают за ситуацией со стороны, держа под контролем не только поле непосредственных боевых действий, но всё окружающее пространство, включая фланги и тыл. Из развалин слышны звуки стрельбы и взрывы нескольких гранат. Наконец, наступает тишина. Вот в разломе одного из дувалов появляется Юра Низовский, и жестом показывает, что всё в порядке. По команде бойцы 'тяжёлого' отделения поднимаются и продолжают движение, на ходу выстраиваясь в колонну по одному.    Пройдя через развалины, сразу же упираемся в западный склон первого горба Двугорбой. Даже с территории батальона он производит впечатления не самого лёгкого подъёма. Но находясь тут у подножия, понимаешь, что взобраться наверх будет ой как не просто. Крутизна склона местами градусов сорок пять - пятьдесят. Длина пути до вершины по прямой никак не меньше полутораста метров. Головной и боковые дозоры начинают восхождение. Следом поднимаются остальные бойцы дозорного отделения. Немного погодя восхождение начинает основная группа.    Первые несколько метров подъёма преодолены по инерции, после чего дыхание и пульс учащаются. Скорость подъёма замедляется. Сержанты и старослужащие подгоняют молодёжь. Преодолев около половины подъема, замечаю, что дышать становится легче, но кажется, что удары сердца слышны даже снаружи. Весь склон сверху донизу усыпан щебнем и остроугольными камнями. В нескольких местах скалистые образования выходят наружу. Растительности почти никакой, редкие кустики костяники, да торчащие среди камней клочки выгоревшей травы и колючки. Единственные видимые глазу обитатели склона - это маленькие, замаскированные под цвет камней кузнечики, которые выпрыгивают из-под ног, перелетая с нашего пути в более безопасное место. Но даже такая, казалось бы, мёртвая гора, окутана сетью тропинок от пасущегося здесь на протяжении многих веков домашнего скота.    Мы используем эти тропинки и поднимаемся зигзагом, резко меняя направление на их пересечениях, двигаясь то вправо, то влево, но всё время вверх. Такой способ передвижения позволяет уменьшить угол подъёма и равномерно распределить нагрузку на каждую ногу.    При любом неверном шаге щебень предательски осыпается, ноги пробуксовывают, что ведёт к лишним тратам сил. Большая часть подъёма позади. Ноги тяжелеют. Иногда помогаю себе левой ладонью, отталкиваясь от колена впередистоящей ноги. Наконец уклон становится более пологим, и я выхожу на верхушку высоты, где в ожидании основных сил заняли круговую оборону бойцы первого отделения.    Когда все поднялись, 'Соловей' вместе с командирами отделений проводит короткий анализ предыдущих упражнений. Затем небольшая передышка. Я делаю несколько глотков воды. Тёплая вода отдаёт пластмассой, из которой сделана фляга. Осматриваюсь. Высота, на которой мы находимся, расположена в относительно безопасном месте. Метрах в ста к востоку, на втором горбу высоты, расположена застава 'Двугорбая'. Наша высотка отделена от неё неглубокой седловиной с пологими склонами. Все укрепления на заставе выложены из кусков скальной породы серо-бурого цвета. Это в сочетании со стволами боевых машин пехоты, направленными в разные стороны, бойницами и вооружёнными часовыми, в касках и бронежилетах, придаёт заставе грозный вид. Солдаты девятой роты, несущие боевую вахту на этой заставе, наблюдают за нами. Для них, среди однообразия жизни на заставе, наше появление здесь - хоть какое-то событие.    С западной стороны, на небольшом удалении от нас, расположен батальон, территория которого видна как на ладони. Раньше моджахеды частенько совершали обстрелы именно отсюда, что и побудило поставить заставу в этом стратегически важном месте. На северо-западе, метрах в пятистах, застава 'Окопная'. Прежде и оттуда нередко совершались обстрелы батальона. Говорили что когда было решено поставить там заставу, солдаты поднимавшиеся по южному склону буквально на пару минут опередили 'духов' которые поднимались с противоположной стороны с целью проведения очередного обстрела. Бойцам восьмой роты повезло, ведь они заняли вершину раньше моджахедов. Это позволило им получить превосходство в высоте и отбросить противника.    Мы отдыхаем, чувствуя себя под прикрытием со всех сторон. Встаём и начинаём движение на северо-восток. Первое отделение спускается по склону, сбегая вниз козьими тропами. Внимательно наблюдаю за тем, как Коля Кулешин, Юра Низовский, двигаясь зигзагом на практически расслабленных ногах, устремляются вниз. Мне кажется, что такой способ спуска действительно менее энергоёмкий, чем обычный шаг. Во время такого бега у мышц есть, пусть хоть и короткая, но всё же очень уместная в данных обстоятельствах фаза расслабления. Пробую сбегать так же. Результат удивительный. Ноги просто отдыхают, напрягаясь на короткий миг лишь в момент постановки на грунт. Немного приходится притормаживать, регулируя угол наклона корпуса. Иначе можно разогнаться так, что бег перейдёт в неуправляемое пике. Чтобы не допустить этого, бегу трусцой, следя за правильной постановкой ступни и напряжением в области лодыжки, так как подвернуть ногу при таком способе перемещения очень легко.    Поразительно, как быстро приспосабливается тело или вспоминает забытые навыки из детства, когда мы всем двором ходили на соседний квартал, где играли с пацанами из других дворов в 'салочки' или, как их ещё называют в Ташкенте, в 'пятнашки'. Там у речки невысокая горка, которую мы называли 'Кудышка', что является производным от словосочетания 'Кудыкина гора', известная всем своими помидорами. Высота самой горки метров десять. На её вершине трёхногая геодезическая пирамида, напоминающая буровую установку с наблюдательной площадкой на макушке. Десяти-двенадцати метров в высоту, она сварена из стального уголка. Глиняные склоны горки с каждой стороны имеют свои особенности. С южной стороны склон пологий и по нему может подняться любой, с северной и восточной сторон склоны довольно крутые, но по ним ещё можно карабкаться. Вдобавок по низу восточного склона проходит широкий бетонированный арык, и если упадешь вниз, то костей не соберёшь. Юго-западный склон образует самую настоящую горку от вершины до подножия, с уклоном градусов в пятьдесят. С этого склона можно съезжать на корточках даже летом, скользя на пыльной прослойке, а уж зимой детвора носится там, кто во что горазд: на санках, на целлофановых пакетах, на школьных портфелях. Самые отчаянные стоя на ногах, что нередко ведёт к травмам, но это местных экстрималов ничуть не смущает. А с северо-западной стороны крутой обрыв, туда лучше не соваться. Мы частенько наведывались в это очень привлекательное для окрестной детворы место и носились по этой горке как угорелые. Даже северный склон не был для нас помехой. Разбежишься от подножия и взмываешь, преодолевая участок в три-четыре метра почти по отвесному склону. Ноги при этом работают очень быстро, успевая цепляться за почти незаметные уступы. Ощущение такое, что включается какой-то другой режим восприятия. Тело будто само знает, как лучше реагировать на изменение рельефа; куда и как поставить ногу, где притормозить, а где ускориться; когда напрячь все силы для рывка, а когда бежать во весь опор по склону вниз, доверившись захватившему тебя потоку силы, наслаждаясь его свободой и красотой.    Ну, конечно, всякое бывало - и падали, и ноги подворачивали, разбивали в кровь локти и колени. Не без этого. Но не так просто удержать в жёсткой узде того, кто успел почувствовать вкус преодоления собственных страхов, неуверенности и сомнений. И вот теперь здесь, в горах, этот механизм снова начинает раскручиваться и тело восстанавливает свои, казалось бы, давно забытые способности.    Северо-восточный склон, по которому мы спускаемся, менее каменист и козьи тропы здесь заметно шире, чем на склоне, по которому мы поднимались. Это облегчает спуск, невзирая на то, что он от вершины до самого подножия, как и многие окрестные горы, густо покрыт зарослями какого-то колючего, напоминающего чертополох растения. Сейчас у этой колючки период цветения, и хотя вблизи она имеет довольно агрессивный вид, её зубчатые стебли и листья нежно зелёного цвета, в сочетании с ярко желтыми соцветиями заметно разбавляют строгое однообразие окружающего ландшафта, делая его более живым. Тонкие колючие шипы, пробивая одежду, то и дело неприятно вонзаются в кожу ног, но на это никто не обращает внимания.    После спуска мы, сохраняя боевой порядок, по руслу пересохшей горной реки, двигаемся на северо-восток. Поток зрительной информации огромен. Внимание выхватывает самое важное. Одна его часть следит за окрестными горами, выделяя из общей картины наиболее подозрительные места. Другая часть следит за теми, кто ушёл вперёд. При этом нужно примечать и то, куда ставит ногу идущий перед тобой, так как идти безопасней след в след. Минная война - подлая штука. И хотя вблизи от застав мы в значительной степени прикрыты и можно особо не напрягаться, но, тем не менее полностью расслабляться тоже нельзя.    Горная цепь справа от нас постепенно возвышаясь и уходя все дальше на юг, переходит в гору Алибег, возвышающуюся с востока над всей Машхадской долиной. За этой горой расположена долина и кишлак Вахши - духовский укрепрайон. Именно он является в этом секторе главным 'осиным гнездом'. Тамошние моджахеды то и дело совершают вылазки с целью обстрела нашего батальона и уездного центра Кишим, в котором сконцентрированы силы, поддерживающие наше здесь присутствие.    Дозорное отделение выходит на противоположный, лежащий слева от нас, берег сухого русла и сразу же начинает подъем в горы, которые в этом районе относительно пологие с плавными переходами. Мы называли их сопками. Этот массив представляет собой систему отрогов высоты 1609¹ и изрезан сетью неглубоких ущелий. Немного побродив по сопкам, отработав ещё некоторые тактические приёмы, мы возвращаемся в расположение батальона.    Само по себе возвращение в расположение, или как говорят - отход, очень важный момент. Правила безопасности требует, чтобы отход никогда не совершался по тому же маршруту, по которому производился выход на операцию. Часть дозорного отделения, находясь в хвосте, отрабатывает прикрытие отходящих основных сил.    Вернулись в батальон, перед входом на территорию разрядив оружие. Прошли по тропинке, идущей вдоль дороги, которая пересекает батальон с севера на юг. Несмотря на усталость, настроение у меня приподнятое. Я в составе разведвзвода, в одном из самых боевых подразделений во всей Бадахшанской провинции. Рядом со мной ребята в надёжности которых невозможно усомниться. Несмотря на свой молодой ещё возраст и часто мальчишеское отношение ко многим вещам, без слов понятно, что в сложной ситуации каждый из них, не задумываясь, сделает всё от него зависящее, лишь бы не подвести остальных. Даже ценой собственной жизни.    Дошли до блока, в котором под общей крышей находились три землянки. Слева землянка танкового взвода, по центру зенитно-ракетного, далее наша. Перед входом построение. Короткий разбор проделанной на 'тактике' работы. Затем бронежилеты разложили на крыше землянки, чтобы просушить от пота, после чего убрали их на взводный склад боеприпасов. Оружие вычистили и поставили в 'пирамиду'. Мой первый выход на 'тактику' завершился. Было понятно, что от того, как я покажу себя на тактических занятиях, во многом зависит то, каким будет отношение ко мне в дальнейшем, и, конечно, я старался как мог. По-моему, пока всё шло неплохо.    На следующий день с утра мы пошли на батальонное стрельбище. Оно находилось за периметром, недалеко от второго КПП. Метрах в пятидесяти слева от дороги, напротив позиций гаубичников. Это был участок поля, силами личного состава батальона полностью освобождённый от всякой растительности. Длина его была немногим более ста метров, ширина - около двадцати. По утрамбованным солдатскими сапогами грядкам было понятно, что когда-то, как и везде вокруг, здесь росла пшеница. На линии ведения огня было оборудовано несколько огневых позиций, имитирующих часть глиняной стены. Стрельбу можно было вести из разных положений: из положения лёжа; сидя с опорой на стенку; пригнувшись и стоя.    _________________________________________________________________________    ¹1609 -обозначение высоты в метрах над уровнем моря. Для удобства произношения названия высот, как правило дробили на составляющие, к примеру: высоту 1609-называли - "шестнадцать ноль девять", а полковую "достопримечательность", вершину под названием "Зуб", высотой 2700 метров, называли также - "высота две семьсот".       Стрельбами руководил 'Соловей'. Командиры отделений помогали ему. 'Куля' проверил, насколько хорошо пристрелян мой пулемёт. Я сделал несколько одиночных выстрелов, несколько коротких и длинных очередей. Результаты были хорошие. В общей сложности, мы провели около часа, упражняясь в стрельбе и настрелялись от души. Патроны не считали и особо не экономили. Расстреляли почти всё, кроме носимого боекомплекта. Вернулись в расположение, на входе в батальон разрядив оружие.    Почти одновременно со мной, в 'разведку' (так иногда коротко называли разведвзвод), перевели одного 'деда' из зенитно-ракетного взвода. Таджик по национальности, невысокого роста, спокойный и весёлый по характеру. Звали его Сафаров Аброр. Он, как и Джабаров Хабиб, разведчик моего призыва, одинаково хорошо владел и русским, и таджикским языками. Оба они занимали должности переводчиков. Причём перевели его не сразу. Поначалу несколько раз брали на боевые в составе разведвзвода, но потом всё же решили перевести.    В батальон частенько приходили афганцы; военные из афганского пятого пехотного батальона, расположенного в Кишиме. Сотрудники ХАД и Царондой-афганской милиции, или гражданские, из тамошней интеллигенции. В такие моменты была нужна помощь переводчиков. Вот тогда прибегал посыльный с поручением вызвать в штаб то Аброра, то Хабиба, а иногда сразу обоих. Также случалось, что переводчики сопровождали батальонное командование при выходах в Кишим. Ну и на боевых операциях без помощи переводчиков никуда.    Понятно, что для Аброра перевод в другое подразделение, тем более, такое небезопасное как 'разведка', за полгода до окончания срока службы, был не самым приятным сюрпризом. Территориально он, выйдя из своей землянки, прошёл всего несколько метров и вошёл в расположение разведвзвода, находящееся через стенку от зенитчиков. Однако, по сути, оказался в совершенно другом мире.    Служишь себе в зенитно-ракетном взводе, в ус не дуешь. До 'дембеля' осталось меньше полугода. Служба 'не бей лежачего'. Как известно, 'духи' не летают ни на вертолётах, ни тем более, на самолётах. И этот факт очень радует! Хотя поговаривали, что на Пандшер к Ахмад Шаху летают вертушки из Пакистана. И хотя до Пандшера не так далеко, пакистанские вертолётчики на наши гарнизоны как правило не нападают. И зачем, спрашивается, здесь вообще нужен зенитно-ракетный взвод? Только вот случаи бывают разные. И на всякий такой случай в каждом батальоне есть свой ЗРВ. На вооружении у наших зенитчиков были несколько ПЗРК 'Стрела'. Во время внезапного авианалёта (а авианалёты, как правило, бывают именно внезапные) без системы раннего обнаружения воздушных целей они, скорее всего, были бы бесполезны. Но насколько мне было известно, никаких таких систем на территории нашего батальона не было, как не было в них и никакой особой надобности. Вот и получалось, что 'Стрелы' преспокойно пылились в 'оружейке' зенитчиков, а основная обязанность ЗээРВэшников заключалась в своевременном проведении плановых мероприятий по их техническому обслуживанию. Служба же в разведке, где редкая неделя проходила без выхода на задание, была во много раз рискованнее.    И, конечно, Аброр спокойно дослужил бы оставшиеся полгода в родном ЗРВ, тем более, что до перевода он был у них заместителем командира взвода. Но разведчикам понадобился ещё один переводчик, и судьба внесла свои коррективы в планы Аброра. Надо отдать должное его самообладанию: никакого видимого недовольства по поводу своего перевода он не выражал. На мой взгляд, напротив, он очень органично вписался в коллектив взвода. В общении он был прост и все разведчики хорошо с ним ладили.       Прибытие нового командира взвода задерживалось. Мы думали-гадали, каким он будет. Мне не довелось служить под руководством Брянцева. Но поскольку я целых полгода прослужил поваром в офицерской столовой, то мог составить себе представление обо всех офицерах и прапорщиках батальона.    Брянцев показался мне человеком волевым и решительным. Как и положено офицеру-разведчику,он не был лишён амбиций и авантюризма. Хотя он производил впечатление человека своенравного и гордого, не был самодуром. Я не припомню ни одного отрицательного эпизода, в котором фигурировал бы Брянцев, да и от разведчиков никогда не было никаких упрёков в его адрес, а это уже немало. Я относился к нему с уважением, так как всегда ценил в людях силу и прямоту. Своей манерой держаться он, как и прежний мой командир прапорщик Говорун, напоминал персонаж из кинофильма про гусар. Яркий, выделяющийся из общей массы, с неплохим чувством юмора, о чём свидетельствовали его остроты, иногда отпускаемые им в офицерской столовой и неизменно вызывающие всеобщий хохот. Офицеров такого плана в батальоне было немного. Они даже держались как-то особняком - своим кругом. Среди них был и старший лейтенант Бахметьев - взводный из девятой роты, о котором я уже упоминал ранее.    Как я уже говорил, до Брянцева, командиром разведчиков был Нурлан Абишев, погибший при подрыве БМП на вражеской мине. Судя по тому, как отзывались о нём те, кто знал его лично, он был хорошим человеком и настоящим боевым офицером. А вот кого пришлют нам теперь- большой вопрос.       На второй или третий день моего пребывания в разведвзводе случилось непредвиденное. Офицеры батальона стали возмущаться по поводу качества пищи, которую готовил новый повар. Они обратились к руководству батальона с просьбой вернуть прежнего повара, то есть меня, на кухню. Слух об этом дошёл до меня прежде, чем я был вызван в штаб. Начальник штаба, капитан Верховинин совместно с замом по тылу попросили меня временно заменить нового повара, подучить его и потом уже спокойно служить в разведке.    Я понимал, что моё возвращение на кухню в перспективе может затянуться на неопределённый срок. По возвращении же командира хозвзвода, меня вообще могут вернуть обратно. Обратно мне не хотелось ни на минуту. Когда я шёл в штаб, состряпал гримасу очень больного человека, и на предложение капитана Верховинина ответил отказом, сославшись на то, что в данный момент, мучаюсь сильнейшим растройством пищеварения. Не стоило и говорить о том, что в случае если это вызвано кишечной инфекцией, моё присутствие в офицерской столовой могло стать причиной того, что этой хворью мог заразиться весь офицерский состав 3го МСБ. Начальник штаба, как человек рассудительный, про себя видимо решив, что временные проблемы с качеством пищи не так страшны, как опасность оказаться жертвой дизентерии или паратифа, принял мой отказ и велел мне обратиться к фельдшеру батальона.    Мне же было откровенно наплевать на то, какие сложности возникли у нового повара. Служба она везде служба и офицерская столовая не исключение. Там тоже необходимо было всё время быть на чеку, поскольку еда всегда была и будет предметом особой важности в любом обществе, тем более в таком не отягощённом изысканными манерами, как солдатское. Видимо из того, что оставалось у нового повара после варварских налётов, желающих поживиться, сложно было приготовить что-либо путное. Но это уже не моя проблема. Больше меня по этому вопросу не беспокоили, и я был этому несказанно рад.    Не прошло и недели со дня моего перевода в разведку, как нам дали приказ собираться на операцию. В принципе у разведчиков всегда всё находилось в полной готовности, и подготовиться к выходу можно было за пять минут. Однако Начальник штаба всегда предупреждал о предстоящем выходе заранее, тем самым давая бойцам время подготовить к выходу не только вооружение и амуницию, но и настроиться морально.    Перед выходом все обычно становились серьёзными и немногословными. Ещё раз проверяли снаряжение и чистили личное оружие; добавляли недостающие патроны в магазины; штопали дыры на плавжилетах, подсумках для гранат; зашивали кроссовки, маскхалаты; заряжали у связистов элементы питания для радиостанций и ночных прицелов.    Приказом командира полка, на боевые бойцы могли ходить в любой удобной форме одежды. Я раздобыл себе видавшие виды китайские кроссовки, оставшиеся от ушедших на 'дембель' разведчиков. Подошва у них была в хорошем состоянии, зато верхняя часть была латанная-перелатанная. Но на ноге они сидели хорошо и ходить в них было легко. Так же на взводном складе я нашёл маскхалат, вещь удобную и очень полезную.    Сосредоточенные лица разведчиков, занятых подготовкой к операции, говорили о том, что несмотря на внешнее спокойствие, на то, что все мы пока ещё находимся в своей землянке, битва началась. Точнее сказать, она шла уже давно, но большей частью незаметно для окружающих, в глубине души. Это сражение с главным врагом - самим собой. Со своими сомнениями и страхами. Уже здесь необходимо было выиграть. Там, в горах времени на это не будет. Все свои внутренние противоречия необходимо оставить здесь. От того, насколько собран и решителен в нужный момент будет каждый из нас, насколько собран и решителен будешь лично ты, будет зависеть то, сколькие из нас вернутся назад.    Вопрос о том, трудно ли стрелять в человека, я для себя решил уже давно, рассудив примерно таким образом: 'В бою нет случайных людей. Каждый, взявший в руки оружие, должен понимать это. Не убью я, убьют меня и моих товарищей. Раз уж я здесь, то должен сделать всё для победы над врагом. А муки совести только помешают. Их лучше оставить на потом'.    Перед выходом не рекомендовалось плотно наедаться, так как при ранении в живот перевариваемая пища могла создать дополнительные проблемы, повышая сложность оказания помощи. Построились у землянки. Начальник штаба, капитан Верховинин объяснил цели и задачи операции. По разведывательным данным, одна из местных банд засела в расположенном к западу от Кишима кишлаке Мухаммедабад. Целью этой группировки могло быть нападение на Кишим и заставы 'зелёных', либо обстрел батальона. Мы должны были помешать 'духам', реализовать эти планы, нанеся упреждающий удар.    Провели короткий инструктаж, определили план выдвижения и боевой порядок. Из тех, кто отслужил больше года, бронежилеты никто не надел. Среди разведчиков считалось, что на операциях подобного рода мобильность и скорость перемещения гораздо важнее, нежели сомнительная защита носимой брони.    Ребята говорили, что испытывали 'броники', стреляя по ним с расстояния около четырёхсот метров. Такое расстояние считалось наиболее эффективным для ведения боевых действий в горах. Результат такой 'независимой экспертизы' был не в пользу бронежилетов, так как даже на такой дистанции при вхождении пули перпендикулярно пластинам, она выходила навылет пробивая и переднюю и заднюю стенки. Стальной сердечник, расплющенный при прохождении пули сквозь одну из стенок, попадая в тело, оставлял очень тяжёлую раневую полость. Правда, бронежилет мог спасти от осколков, пуль, идущих по касательной либо выпущенных с дальней дистанции. Короче, взвесив все за и против решили, что на засады и кратковременные операции опытным бойцам лучше бронежилеты не брать. 'Колпаки' же должны были носить хотя бы лёгкую 'броню', но лёгких бронежилетов на всех не хватало и кому-то доставались тяжёлые.    Операция проводилась совместно с бойцами вооружённых сил Афганистана, пятым пехотным батальоном афганской армии или как его называли сами афганцы - 'кандаки панч'¹. Также в ней участвовали бойцы ХАД и сотрудники афганской милиции - Царандой.    Прежде я много раз слышал, что особого доверия к афганцам со стороны советских войск нет. Бывало так, что в критический момент они давали слабину и бежали с поля боя. Случаи дезертирства и предательства были обычным делом. В общем, ухо с ними нужно было держать востро.    Мы вышли через первый КПП, оставив в батальоне лишь наряд по взводу, состоящий из четырёх человек. Остановились, зарядили оружие. С нами на операцию вышел и Дима -2.03 из хозвзвода. Ему всё же удалось уговорить капитана Верховинина и тот разрешил ему выйти    ____________________________________________________________________________   ¹Кандаки панч - на дари: Кандаки - пехота, Панч - цифра пять.       на операцию. Разведчики старшего призыва дружили с Димой, помогли ему грамотно подготовиться к выходу.    Погода стояла ясная. Соблюдая все меры предосторожности, мы вошли в Кишим, прошли по главной улице и остановились у здания Городской управы. Там нас уже поджидали 'сарбозы¹'. Своим видом они напоминали отряд ополченцев, некоторые из них были одеты в традиционные длинные рубахи, жилетки и шаровары. Несколько человек были в пиджаках. Одни из афганцев имели на голове чалму, головы других венчали похожие на круглый пирог странные головные уборы из войлока, называемые пакуль. 'Сарбозы' из пятого батальона были одеты в афганскую военную форму. Почти все имели с собой накидки, брошенные через плечи в свёрнутом виде и небольшие наплечные сумки.    Вооружение у них было самое разнообразное. Большую часть составляли потёртые от времени АК-47 и АКээМы, некоторые из которых были китайского производства, со штампованными на них иероглифами. Несколько человек были вооружены видавшими виды винтовками, похожими на ружья из кинофильмов про индейцев. Эти берданки были 'украшены' кусочками то ли перламутра, то ли слоновой кости, металлическими клёпками. Видимо, несмотря ни на что, неистребима у местных обитателей тяга к прекрасному. Если же посмотреть шире, с самых незапамятных времён, помимо прямого назначения - лишать жизни, оружие было предметом гордости и выражением статуса своего обладателя. Это приводило к тому, что некоторые экземпляры оружия, как холодного, так и огнестрельного, становились настоящими произведениями искусства. Однако образцы оружия, наблюдаемые мной здесь, можно было отнести к таковым с очень большой натяжкой.    Сами мы тоже внешне представляли собой совершенно разношерстную компанию. Одни были одеты в видавшую виды подменку экспериментального образца, кто-то в горных комплектах из плащёвки, куртки которых имели капюшоны. Несколько бойцов были в лёгких х/б маскхалатах и КэЗээСах², молодёжь была в основном в обычной форме зимнего образца, так как летнюю ещё не выдавали. Головные уборы тоже были самые разные. Маленькие кепки от той же 'эксперименталки' с козырьком и складывающимися сверху 'ушами', широкополые выцветшие панамы, зимние солдатские шапки ушанки. На мне тоже был маскхалат. Все вместе - и мы и афганцы, напоминали больше партизанский отряд, чем формирование регулярных войск.    Командный состав 'зелёных' и руководство нашего батальона вошли в здание управы для корректировки плана операции и обсуждения деталей. Мы расположились неподалеку, на пыльной обочине дороги. Здесь - в центре Кишима, располагались лавки торговцев и ремесленников. Люди занимались своими делами, почти не обращая на нас никакого внимания. Проезжали запряжённые осликами повозки, проходили закутанные в шелка женщины. У торговых лавок - дуканов толпились люди. Только детишки, привлечённые присутствием советских солдат, стояли небольшими стайками неподалёку и о чём-то шептались, глядя на нас. Толкали друг дружку в нашу сторону, смеясь и испуганно озираясь по сторонам. Наконец один из мальчишек, преодолев страх подбежал к нам. По-цыгански протянув руку и обнажив в смущённой улыбке белые зубы, он произнёс: 'Рокет бакшиш?..'    - Чарс дори?- оглядевшись по сторонам, спросили наши.    Пацан кивнул и, развернувшись, припустил к своим. Они окружили парламентёра и начали что-то обсуждать. Я спросил Ваньку Решетникова: 'Чего они хотят?'    - Сигнальную ракету... Щас глянем, что они там принесут...    _____________________________________________________________________________    ¹Сарбозами советские военнослужащие называли бойцов афганских вооружённых сил.    ²КЗС - костюм защитный сетчатый.       Вскоре мальчик вернулся. Пока двое из наших вели переговоры, несколько человек закрыли их от любопытных взглядов афганских солдат. В конце концов, мальчишка убежал к своим, и они что-то радостно чирикая друг дружке, скрылись в переулке. Наши ребята за сигнальную ракету выменяли у них немного чарса. Пока я и мои друзья были заняты добычей 'веселящего зелья', другая часть наших бойцов находилась в нескольких метрах от нас, терпеливо ожидая окончания совещания командиров.    Мое внимание привлекли несколько 'сарбозов', окруживших нашего переводчика Аброра. Они о чём-то оживлённо беседовали с ним. Я сначала не придал этому особого значения, но вдруг заметил, что и Аброр и 'зелёные' периодически бросают взгляды в мою сторону. Причём Аброр чем-то явно разгневан, пытается что-то объяснить афганцам, крутя указательным пальцем у виска. Они же наперебой стараются в чём-то убедить его. Особенно усердствовал один из них, видимо, самый авторитетный, невысокого роста с бандитской внешностью. По тому, как он напирал на Аброра, кивая в мою сторону, я понимаю, что предмет их спора каким-то образом связан со мной. Но что именно вызвало такие бурные эмоции у сарбозов и такой протест у Аброра?    Попросив Санька присмотреть за вещмешком, я двигаюсь в сторону спорящих, дабы выяснить у Аброра, что нужно афганцам. Когда я приближаюсь к ним, неприятная догадка зарождающаяся во мне, начинает принимать вполне конкретные очертания. Гнев и ярость охватывают всё моё существо.    Я ускоряю шаг и перехожу почти на бег, огибая двоих солдат, находящихся у меня на дороге. Аброр заметив моё приближение и настрой, правой рукой отталкивает сарбоза и бросается мне навстречу. Афганцы затихли и напряглись, с опаской глядя на меня.    - Что им надо?! - не сбавляя скорости, спрашиваю я Аброра.    - Стой, Аким! Успокойся! - кричит мне переводчик вместо ответа на вопрос, и пытается остановить меня.    - Уйди, Аброр!- говорю я, отталкивая Аброра с пути. На ходу скидываю с правого плеча висящий на ремне пулемёт. Перехватываю его правой рукой за цевьё, а левой за шейку приклада, повернув рожком вперёд. Вот до сарбоза остаётся совсем немного. Занеся пулемёт над правым плечом рожком вверх, я широко замахиваюсь и наношу удар прикладом, целясь в лицо афганца.    Вплоть до этого сарбозы стоят как вкопанные, не зная как реагировать на моё поведение, и лишь в последний момент тот, кому предназначался удар прикладом, прищурившись, рефлекторно отдёрнул голову. Подбежавшие ко мне слева и справа Низовский Юра и Кулешин Николай, а также Аброр, сумевший всё же поднырнуть под замах, сдерживают мой порыв. Приклад, не достав до цели, зависает в каких-нибудь десяти сантиметрах, от лица афганца. Всё это произошло очень быстро и заняло несколько секунд.    - Я вас урою! Ублюдки хреновы! - вне себя от злости и пытаясь высвободиться из рук товарищей, кричу я в лица афганцам. Видя моё негодование, меня стараются оттащить подальше от 'зелёных'. Те же, понимая что я в надёжных руках и им практически ничего не угрожает, вышли из ступора и как будто 'оттаяли'.    - Козлы вонючие! - не унимаюсь я, буравя всех их ненавидящим взглядом. Остановившись на их 'предводителе', стараюсь совладать с эмоциями и почти успокоившись, говорю, глядя ему в глаза: 'А тебя, сука, пристрелю при первой возможности! Аброр переведи ему...'    Тот из афганцев, кому были адресованы эти слова, несколько оправившись от замешательства, смотрит на меня сквозь прищур глаз, скривив рот в небрежительно надменной ухмылке. Всё ещё сдерживающие меня ребята, угрожающе рыкнули в сторону афганских солдат, прибегнув при этом к помощи жестов.    - Чего вытаращились, уроды?! Давайте дуйте отсюда!    - Аброр, скажи им, чтобы убирались, и больше не попадались на глаза!    Переводчик что-то крикнул им на дари,¹ приправив фразу русским матом и афганцы нарочито лениво и неспешно, развернулись и ретировались, смешавшись с толпой других ополченцев.    - Аким... Ты это... успокойся! Это же... Дикари! - окружив плотным кольцом и стараясь утихомирить меня, говорят разведчики.    - Да ни хрена себе! Чмошники дранные! - чувствуя себя так, как будто меня вываляли в дерьме, вкладывая в слова всю свою злобу и всё ещё не в силах до конца успокоиться, возмущался я. - Вообще твари обнаглели...    Подошёл Аброр. Я ему: 'Аброр, что они хотели? Скажи честно. Не бойся говори. Я их не трону. - И, обращаясь к окружившим меня ребятам, добавил: 'Всё нормально мужики. Отпустите меня...'    Аброр сказал, что не ответит на мой вопрос, пока мы не вернёмся с операции, и пытался перевести разговор на другую тему. Но мне и так всё было ясно. Я и раньше слышал, что гомосексуальные отношения у афганцев хоть и караются по религиозным традициям сурово, вплоть до смертной казни, тем не менее, ввиду жёстких ограничений на добрачные связи, повальную бедность и необходимость платить крупный калым за невесту, встречаются довольно часто. Вообще лицемерное отношение к соблюдению предписаний, установленных священными книгами, встречается в любой культуре, однако здесь, на Востоке, оно достигло особой изощрённости. Есть даже такое уродливое явление, как бача бази - специальные танцующие мальчики, используемые для сексуальных утех у богачей. Пользуясь ужасной бедностью огромной части населения, они делают мальчиков своими сексуальными рабами. Эта традиция известна издревле, и если с приходом Советской власти на территории среднеазиатских республик практически искоренена, то здесь существует и поныне. Ходили разговоры о том, что и 'духи' подобным образом забавляются попавшими к ним в плен. Это была одна из причин, по которой наши бойцы, оказавшиеся в безвыходной ситуации, часто предпочитали застрелиться или подорвать себя вместе с врагами, чем стать для них предметом надругательства.    Не удивительно, что традиция сексуальных отношений между мужчинами распространилась и по афганской армии. К примеру, я слышал, что в пятом батальоне пехоты, дислоцировавшемся в Кишиме, это было в порядке вещей. Говорили, там на этот счёт существуют свои порядки. Так как срок службы в частях афганской Народной армии составлял четыре года, первые два года службы новобранцы пятого батальона исполняли роль женщин. Если дело обстоит именно таким образом, то вероятно вся афганская армия, так или иначе, погрязла в разврате.    -Да и хрен с ними! - кипела во мне злость. - Пусть имеют друг друга 'хоть в хвост, хоть в гриву'! Ну нет же... Мало им! Гляди, чего удумали... Извращенцы хреновы!    Позже, через несколько дней после засады, в ответ на мои расспросы о том, чего именно хотели эти уроды, Аброр признался мне, что мои предположения были верны.    - Я им говорю... Вы что совсем сдурели! - рассказывал переводчик. - Если я сейчас расскажу этому парню, чего вы хотите, он вас перестреляет! А они не верят. Привыкли, уроды там у себя друг дружку драть, и думают что и у нас такие же порядки. Ещё и деньги предлагали. Представляешь?!    __________________________________________________________________________    ¹Дари́ (دریдари; фарси-кабули, афганско-персидский язык) - язык афганских таджиков, хазарейцев, чараймаков и некоторых других этнических групп. Один из двух государственных языков Афганистана.       Меня вся эта ситуация сильно разозлила. И за такую погань гибнут здесь наши ребята?! Как вообще можно иметь с ними какие-то дела?    Между тем, совещание командиров завершилось. Солнце ушло за горный хребет, начало темнеть. Дневная жара уступила место вечерней прохладе. Улицы Кишима опустели, погрузились в сумрак и тишину, нарушаемую лишь пением сверчков и трелями, обитающих в здешних арыках лягушек. Мы выдвинулись в западном направлении. Прошли по главной улице, пересекли каменный сводчатый мост через реку Машхад. Мелководная река, шумя на перекатах, несла свои быстрые воды на север. Она протекала по каменистому, изобилующему многочисленными косами, островками и отмелями руслу. Мост был построен ещё англичанами и представлял собой мощную конструкцию, метров под шесть-восемь шириной, и столько же в высоту, длиной метров около двадцати. Его основой служила округлая сводчатая арка из колотого бутового камня. Диаметр арки был не меньше десяти метров. Далее дорога под прямым углом врезалась в другую, ведущую в обе стороны, вдоль подножия горного склона. Мы повернули направо.    Я шёл в дозорном отделении. Головной и боковые дозоры ушли вперёд. Двигаясь впереди, они пока еще не сильно опережали основную группу. Вскоре, головной дозор свернул с широкой грунтовой дороги в горы и тропою стал уходить по одному из отрогов, поднимаясь вверх и быстро отрываясь от основных сил. Видимость была нормальная. На небе ни облачка. Серп Луны и многочисленные звёзды, давали достаточно света, чтобы видеть дорогу не только под ногами, но и далеко перед собой. Наш путь лежал к вершине небольшого горного массива, носящего условное название 'Медведь'.    Шли как принято - в колонну по одному очень быстрым шагом. Нужно было успеть выйти к намеченной высоте, занять оборону и выкопать окопы. У афганцев ходить так быстро не принято, они шли спокойно, особо не торопясь. За ними нужен был постоянный контроль, чтобы кто из них не улизнул в сторону, предупредить духов о проводимой операции. Поэтому опытные командиры при совместном с сарбозами выдвижении на операцию назначали отдельную группу из хороших бойцов, с указанием не давать 'зелёным' такой возможности. Вплоть до применения оружия. Такие меры диктовал горький опыт этой войны, обагрённый кровью наших братьев.    Горы, погружённые во мрак и скупо освещаемые лишь холодным светом Луны и звёзд, казались таинственными и загадочными. Каждый изгиб тропы, каждая ложбина таили неизвестность. Первый подъём был самым непростым - организм приспосабливался к нагрузке. В головном дозоре шли Коля Кулешин и Низовский Юра. Именно они прокладывали путь для всех остальных. Будучи опытными бойцами, неплохо знающими окрестные горы, они выбирали оптимальный,с точки зрения сложности и безопасности, маршрут. Дозорные иногда переговаривались по рации с руководителем операции, докладывая обо всех заслуживающих внимания моментах и деталях. Дорога виляла и змеилась среди паутины козьих троп. Парные боковые дозоры шли с обеих сторон, немного опережая основную группу. Их задача состояла в том, чтобы не допустить нападение с флангов. Тем, кто находился в боковых дозорах, как правило, приходилось преодолевать большее расстояние, чем идущим в составе основной группы. При этом было необходимо соотносить скорость движения с основной группой и постоянно держать её в зоне видимости. Так как их путь пролегал в основном по вершинам отрогов, они часто были вынуждены бегом преодолевать спуски и подъемы.    Длинная вереница людей бесшумно идущих во тьме, по затерянной среди бесконечных афганских гор извилистой тропе, будто живые бусины, нанизанные на невидимую нить судьбы. Мерцая в лунном свете, тускло поблёскивает вороненая оружейная сталь. Какая незримая сила собрала здесь столько совершенно разных людей? Разные характеры, мысли, чувства. Разные культурные традиции, разные ценности и точки зрения. У каждого свои мотивы, свои аргументы, своя правда. Одни здесь потому, что хотят лучшей жизни для себя и лучшей доли для потомков, другие мстят за смерть близких, третьи вступают в народную армию, ища спасение от бедности и безысходности. Большинство ополченцев обычные дехкане, оставившие дом и семью и взявшие в руки оружие, чтобы защищать завоевания Апрельской революции, дающей им надежду на светлое будущее. Сейчас все они объединены одной целью. Всех их связывает наличие общего врага. И мы вместе с ними идём по этим чужим горам, навстречу неизвестности, выполняя свой солдатский долг.    Там, за чернеющим впереди перевалом, в ущелье, где река переплетается с дорогой, находится селение Мухаммедабад. В этом кишлаке засели бандиты. Они ещё не подозревают о том, что их ожидает. Не слышат как, порхая на лёгких крыльях, уже слетаются сюда и кружат в тёмном небе, ангелы смерти. Тёплая июньская ночь, убаюкивающая многоголосьем сверчков, шелестом юной листвы, песней воды в горной реке, уже сжимает за спиной холодный клинок, готовясь нанести свой смертельный удар.    Примерно через час пути от Кишима, мы вышли в заданный район. Нам необходимо занять несколько идущих одна за другой высот, расположенных над ущельем. Внизу у реки видны очертания небольшого селения. Это и есть Мухаммедабад. На другой стороне возвышается большая гора. За ущельем слева от нас начинается высокая горная гряда, первая вершина которой имеет высоту не менее двух с половиной тысяч метров. Между её отрогами, на высоте около тысячи пятисот метров, находятся кишлаки Карабулак (Чёрный родник) и Пашадара.    Как переводится название второго кишлака, мы точно не знали. Наши переводчики-таджики, уже после возвращения долго совещались на этот счёт, но так и не пришли к единому мнению.    - Дара - это ущелье... - задумчиво размышлял вслух Хабиб. - А Паша? Не знаю точно...    - Пашша, но только с двумя Ш, это муха, - произнёс Аброр, вопросительно посмотрев на присутствующих и, недоумевающе пожав плечами, добавил: 'Может быть - Ущелье мух?' Такой вариант показался нам довольно забавным. Все ещё немного пошутили насчёт того, что именно в этом ущелье могло привлекать туда мух.    Когда мы достигли первой из высот, капитан Верховинин, руководящий операцией, принял решение разделиться на несколько групп. В составе нашей группы были Низовский Юра, Кулеш, Санёк Ратников, Решетников Ванька и я. Нам было приказано занять оборону на этой высоте. Она находилась на подступах к месту развёртывания основной ударной группы. Мы должны были защищать тыл и левый фланг основных сил, а во время отхода, в случае преследования, обеспечить прикрытие.    Вооружение наше состояло из двух ручных пулемётов, двух автоматов АК-74 и одного АКМ в комплекте с прибором для бесшумной стрельбы (ПБС). У Саши Ратникова к автомату был прикреплён подствольный гранатомёт, а в подсумке десять гранат к нему. Кроме этого, у каждого было по несколько ручных гранат Ф-1 и РГД-5. Единственный момент, который вызвал у нас некоторое недоумение: 'Почему оставили пятерых, когда обычная тактика предполагала деление на боевые двойки?'    Мы распределились по вершине. Присели, занимая удобные позиции для наблюдения за обстановкой и поглядывая за тем, как остальные уходят вперёд. Когда они, благополучно миновав седловину, вышли на следующую высотку, мы принялись окапываться. Таким образом, мы оказались несколько поодаль, метрах в двухстах от основных сил. Решено было выкопать три окопа. Два с одной стороны от пологого хребта идущего вдоль вершины, и один с другой стороны, для контроля над сектором, находящимся с тыльной стороны высоты. На этом участке к нашей вершине снизу справа подходил отрог и ложбина, переходящая в ущелье. В эту ложбину не попадал лунный свет и в сумраке ночи она выглядела как зияющее непроглядной чернотой огромное пятно, гигантским спрутом вытянувшее в разные стороны длинные щупальца-тени.    'Кулеш' в паре с Юрой и Сашка с Ванькой начали окапываться. Я никогда раньше не рыл окопов, и поэтому деды поручили Ваньке помочь мне. Мой окоп был со стороны обратного ската, и в зону моей ответственности входила большая 'тёмная ложбина' с примыкающими к ней отрогами и всё остальное пространство, находящееся в поле зрения. С моего места не было видно позиций моих товарищей, так как они находились за пологим гребнем вершины. Однако нас разделяли не более десяти метров, и мы могли спокойно переговариваться. Кулеш показал мне, где лучше выкопать окоп и в каком направлении предпочтительно оборудовать позицию для стрельбы. Ванька со знанием дела, как будто всю жизнь только и делал, что рыл окопы, взялся за работу. Земля была мягкая, и он, объясняя мне, что и как нужно делать, неуклонно штык за штыком углублял окоп.    - Хорошо... Я всё понял, Ваня. Давай, покопаю...- чувствуя себя неловко из-за бездействия, говорю я.    - Ты лучше по сторонам гляди... Накопаешься ещё...    Не прошло и получаса, как окоп для стрельбы сидя был готов. Ваня выкопал в стенке окопа небольшую нишу.    - Это для гранат... Вкрути запалы и положи здесь парочку.    Потом он выровнял бруствер вокруг окопа, слегка утрамбовал его, похлопав по нему сапёрной лопаткой.    - Давай плащ-палатку, - сказал он.    Я вынул из вещмешка свёрнутый кусок брезентовой ткани, называемый плащ-палаткой и передал Ивану. Он развернул её и аккуратно уложил на дне окопа.    - Вот так... Готово...Добро пожаловать...- довольный своей работой сказал Иван. Я спрыгнул в окоп. Раскрыл сошки пулемёта, пробуя прицеливаться в направлениях, кажущихся мне важными и примериваясь к своему временному обиталищу.    - Ну как? Удобно?- спросил Иван.    - Вроде неплохо. Спасибо, Ваня.    - Не за что... Учись, пока я добрый. Пойду Саньку помогу. Ты, если что будет нужно, дай знать...    - Хорошо.    Ванька исчез за бугром, отделяющим меня от позиций остальных разведчиков. Вскоре звуки рытья окопов прекратились, и всё погрузилось в тишину, нарушаемую лишь робкими трелями ночных насекомых. Мы сидели в окопах, наблюдая за происходящим вокруг. Всё было спокойно. Изредка мы делали перекличку, дабы быть в курсе, как обстоят дела друг у друга. У Юры Низовского была рация Р-148. Периодически он выходил на связь и докладывал обстановку руководителю операцией. Позывной у нашего взвода был 'Сыч', а у нашего первого отделения - 'Сыч один'.    - 'Маяк', 'Маяк', я 'Сыч один'...Как меня получаешь? Приём...    -'Сыч один', я 'Маяк'...Нормально тебя получаю...Доложите обстановку...    - У нас всё нормально, ведём наблюдение...Как меня понял? Приём...    - Понял тебя... Понял... До связи...    Все наши радиостанции были настроены на одну частоту, и мы были в курсе всех происходящих событий.    Курить на операции было нежелательно. Но если было совсем невмоготу, делали это, поглубже нырнув в окоп и с головой накрывшись плащ-палаткой, с целью избежать демаскировки.    Так как я находился в окопе один, разговаривать мне было не с кем. Прислушиваясь к звукам ночи, я созерцал раскинувшийся предо мной ночной пейзаж. Большая часть ландшафта освещалась Луной, только ложбина и ущелье, чернеющие немного левее внизу, были источником неизвестности и тревоги. Спать не хотелось. Моё существо всеми органами чувств пыталось проникнуть в завораживающую сущность окружающей ночи. Страха не было, но чувство опасности заставляло быть настороже. Прошло пару часов, и небо над горами, расположенными на северо-востоке, начало светлеть. В это время года рассвет наступает очень быстро. Сумерки постепенно рассеивались и наступила короткая поворотная точка между ночью и новым днём. В это время уже не темно, но ещё и не совсем светло. Ночные животные и насекомые уже прячутся по своим укрытиям, а дневные ещё в ожидании, словно хотят убедиться в том, что действительно наступило утро. Тишину нарушают лишь редкие петушиные крики, доносящиеся из окрестных кишлаков, и тихая песня ветра, ласковыми, освежающими порывами налетающего со стороны восхода.    Ветер радостно несётся над землёй, перемахивая через перевалы, устремляясь с горных круч вниз, в ущелья и долины. Подхватывая на лету невесомые былинки, он играет с ними, перекидывая с ладони на ладонь, что-то нашёптывает траве, камням. Омывает утренней прохладой усталые, напряженные лица бойцов, зовёт их за собой. Но они не слышат, не замечают его призыва. Другая сила управляет сейчас ими. Все их мысли и чувства теперь там внизу, где словно на листке, погружённой в проявитель фотобумаги, медленно вырисовываются из темноты очертания кишлака.    После короткого сеанса связи с основной группой, 'деды' объявляют: 'Внимание! Полная боевая готовность! Сейчас начнётся!.. Без команды огонь не открывать и из окопа не высовываться!'    Эти слова как холодный душ, полностью смывают остатки вялости, после напряжённой бессонной ночи. Будто включается дополнительный источник энергии. Пульс и дыхание учащаются, тело оживает и мобилизуется. Зверь, дремавший где-то внутри, пробудился от долгой спячки, повёл носом, предвкушая схватку. Осмотрелся вокруг холодным взглядом. Шерсть на его загривке вздыбилась, и сквозь хищный оскал послышалось глухое утробное рычание.    Операция вступила в активную фазу. Вершина, занятая основной группой пришла в движение. Один из афганских военных с гранатомётом РПГ - 7 в руках, крадучись подбежал к краю вершины, нависающему над кишлаком. Присев на одно колено и прицелившись с плеча, он произвёл выстрел из гранатомёта. Снаряд устремился к центральной части кишлака, оставляя за собой дымящийся след. Он разорвался в воздухе примерно в тридцати метрах над кишлаком.    - 'Духи', подъём!- пошутил кто-то из наших.    Мне было плохо видно происходящее дальше, так как я сидел с другой стороны вершины, а театр военных действий большей частью находился у меня за спиной. Но по крикам, доносившимся со стороны кишлака, нетрудно было догадаться, что 'улей' пришёл в движение. Затрещали выстрелы. Сначала одиночные и робкие, неуверенные короткие очереди, быстро переросшие в разноголосый оружейный ансамбль. 'Духи', выбегая на улицу, сразу же попадали под огонь афганских военных. Нам было приказано не стрелять, что казалось, по меньшей мере, несправедливо, так как 'духам' такого приказа никто, разумеется не отдавал. Нескольким душманам удалось подняться на склон горы, находящейся за кишлаком. Ещё одна группа вышла на склон горы, расположенной слева. Ловко двигаясь по криволинейной траектории, они, почти бегом взбирались на горы, стремясь свести к минимуму наше преимущество в высоте. Фонтанчики от пуль плясали под их ногами слева и справа. Разворачиваясь на ходу, моджахеды 'огрызались', успевая выпустить по короткой очереди в сторону вершины, на которой засели основные силы. Несмотря на то, что мы не ввязывались в бой, в какой-то момент пули начали жужжать и посвистывать над нашей высотой. 'Духи' заметили нас. Я признаться не сразу понял, что это свистят именно пули.    - Сидите тихо и не высовывайтесь! - крикнули нам Юра и Николай.    Внезапно снизу из ложбины, находящейся с моей стороны, послышались голоса, говорящие на дари. Я снял пулемёт с предохранителя и, направив ствол в том направлении, стал ждать. Через некоторое время метрах в ста от меня, из-за склона ложбины, появились сначала головы двух афганцев, затем они вышли полностью. Это были 'зелёные'. Я на всякий случай не спуская с них прицел пулемёта, окликнул их по-таджикски: 'Чи дỷст!' Это означало примерно: 'Привет, друзья!'    Увидев меня, афганцы оживлённо закивали и залепетали на своём, всем своим видом давая понять, что мы с ними по одну сторону баррикады.    - Что там у тебя, Аким? - послышалось со стороны окопа 'дедов'.    - Тут сарбозы пожаловали! - не спеша снимать пришедших с прицела, ответил я.    'Кулеш', слегка пригнувшись, с пулемётом наизготовку быстрой перебежкой выбежал из-за горба немного правее и ниже моего окопа. Он тут же отыскал афганцев стволом, но через мгновенье опустил его, убедившись, что это действительно сарбозы.    - Guten morgen! - громко поприветствовал афганцев Николай, расплываясь в широкой белозубой улыбке. И добавил: 'Чи бача!'    Тяжело дыша после подъёма на гору, и пытаясь изобразить улыбку на усталых лицах, афганцы вновь затрещали по-своему.    - Хорош шуметь, уроды! До вашего появления так спокойно было, - сделав вымученную физиономию, крикнул им Николай. - Какого лешего сюда-то припёрлись? Там вон ваших обстреливают... А вы значит самые умные что ли?    Афганцы радостно закивали головами, и заговорили ещё более оживлённо.    - Чего хотят? Хрен их поймёшь.    Огонь в нашу сторону почти прекратился. Николай, по зигзагообразной траектории перебежал к своему окопу и погрузился в него с головой, устраиваясь полулёжа, немного согнувшись и поджав колени. Юрик сидел также, только головой в другую сторону и курил. Иногда всё же приходилось высовываться, дабы осмотреться не приближаются ли непрошенные гости. Но всё было спокойно.    Оба афганца вышли на вершину нашей высоты и встали как истуканы в полный рост, высматривая неприятеля. Один из них был вооружен буром. Другой нёс ручной пулемёт Дегтярева Пехотный - ДП, с огромным диском на ствольной коробке. Они, прибегнув к помощи жестов, спросили нас: 'Почему не стреляете? 'Духи' ведь вон они где...Как на ладони...'    - Тебе надо, ты и стреляй... - прозвучал ответ. - А нам приказа не было...    В это время на склон расположенный по другую сторону ущелья, вскарабкался 'дух' с большой чёрной бородой. Лысина бандита не успевшего, по всей видимости, намотать на голову чалму, поблёскивала в лучах восходящего солнца. Держа в руках пулемёт ПК, он перемещался по склону, делая короткие остановки лишь для того, чтобы выпустить очередную порцию металла в сторону вершины, на которой засели наши основные силы. С его пулемёта свисала лента метра четыре в длину, ударяясь о камни и извиваясь, словно блестящая ёлочная гирлянда, она, казалось, нисколько не мешала пулемётчику ловко маневрировать по каменистому склону.    Один из солдат афганской армии, поднявшихся на нашу высоту, вскинул винтовку и выстрелил по бородачу. Пуля ударила рядом, по камням, что незамедлительно вызвало ответную реакцию чернобородого, выпустившего в нашем направлении очередь длиной патронов в десять. Афганцы, будучи видимо 'стреляными воробьями', при повороте ствола духовского пулемёта в их сторону, не сговариваясь, рухнули на землю, прячась за покатым валом образующим вершину хребта. В следующее мгновенье над тем местом, где они залегли, прожужжали пули, выпущенные бородачом.    - Твою мать...Бараны...Другого места не нашли что ли?!- возмутился Юра, - Эй, бача! Бра¹ на хрен отсюда! Вон сколько гор вокруг... До хрена и больше! Выбирай любую!    Полежав немного, осторожно высунувшись из-за вала и убедившись, что душман-пулемётчик перевёл огонь в другом направлении, второй афганец, раскинув сошки своего пулемета, выстрелил в него одиночным выстрелом, что было нехарактерно для данного оружия.    Душман был не промах. Он всё время перемещался по склону, меняя позиции для стрельбы и пуля опять ударила рядом, и снова ответом был рой 'стальных пчёл' калибра 7,62мм, пронёсшихся над нашими гостями. Расстояние до моджахеда было метров шестьсот. Если бы нам разрешили открыть огонь, шансов на выживание у этого 'горца' сразу бы поубавилось. Наши снайперы быстро нашпиговали бы его 'свинцом'. У нас тоже была возможность сократить продолжительность этого 'танго с пулемётом' на склоне. Но приказа на открытие огня не давали.    В это время первый из стрелявших 'сарбозов' пытался перезарядить заклинившее ружьё. Отчаявшись совладать со своим 'мушкетом', он бросил его на землю и ухватился за оружие напарника, в надежде отобрать его. Тот сопротивлялся, что-то громко крича своему спутнику. Как оказалось, пулемёт тоже переклинило. Отвязавшись, наконец, от попыток своего назойливого товарища завладеть чужим оружием, афганец поставил пулемёт прикладом на землю и ногой несколько раз попытался передёрнуть затвор. Однако его усилия были тщетны. Пулемёт не поддавался. Мы с интересом наблюдали за этим 'представлением', стараясь не упускать из виду и всё происходящее вокруг.    С виду эти двое напоминали клоунов, волею режиссера какого-то театра абсурда оказавшихся в этом месте в такое неподходящее время. Своей забавной сценкой они от души повеселили нас, привнеся в происходящее элемент некой комедийности.Таким образом, произведя два пустопорожних выстрела, наши 'герои' залегли, пропуская очередную порцию 'металла' над головой и больше не предпринимая попыток к активным действиям; лежали, переговариваясь, наблюдали за развитием событий.    - И всё что ли? Finita la comedia?! - деланно изображая на лице разочарование, с ухмылкой громко произнёс 'Куля'.    - Вояки хреновы! - вынув изо рта окурок, зажатый между большим и указательным пальцами левой руки, сказал Юрик. Выпустив из уголка рта струю сигаретного дыма и не поднимаясь, а лишь повернув голову немного в сторону, смачно сплюнув подальше от окопа, зло добавил: 'Вот и надейся на них после этого... Ничего по-людски сделать не могут...'    Между тем, в поле моего внимания попала какая-то вспышка в нескольких километрах к северо-востоку от нас. Я перевёл взгляд в том направлении и увидел ещё две короткие вспышки и выросшие на их месте газопылевые облака, затем раздались три громких хлопка. Я понял, что это вступает в бой артиллерия, находящаяся в нашем батальоне. Через несколько секунд, с той стороны послышался странный нарастающий шелестящий звук. Он быстро приближался в нашем направлении, становясь всё более громким. Это летели снаряды, выпущенные из гаубиц первого огневого взвода, расположенного в юго-восточной части батальона. По мере приближения снарядов звук будто бы замедлялся и, становился более глубоким и размеренным, похожим на исходящий от гигантских лопастей, медленно рассекающих воздух. Это происходило из-за того, что в полёте при вращении вокруг    ____________________________________________________________________________    ¹Бра - на дари: уходи, убирайся.       собственной оси, снаряд имеет тенденцию конусообразно раскачиваться относительно центра тяжести, описывая носовой и тыльной частью, окружности небольшого диаметра.Когда снаряды пролетали где-то в вышине над нами, звук почти замирал, а затем удаляясь в направлении Мухаммедабада, словно набирая обороты, вновь превращался в шелест, но теперь уже затихающий.    - Встречайте дети Ермака!- прокричал 'Кулеш', и в этот момент на склоне, откуда отстреливались 'духи', один за другим прогремели три взрыва, поднимая в воздух огромное количество горной породы. Гаубицы дали ещё один залп. Снова шелест, переходящий в посвистывающее уханье и ещё три разрыва. Так повторялось снова и снова...    Треск выстрелов, крики, свист пуль и снарядов, залпы орудий и грохот разрывов. Эта грубая песня войны, несмотря на свою незатейливую мелодию, проникая в самые глубины существа, вряд ли кого-то может оставить равнодушным.    Через некоторое время 'деды' сообщили нам, что капитан Верховинин запросил в штабе батальона отход. Ему дали добро. Основные силы начали сворачиваться и под прикрытием обратного ската горной гряды, отходить в колонну по одному. Первым шёл начальник штаба, следом радист и 'Соловей', затем остальные наши, среди которых выделялся Дима -2.03. В хвосте плелись афганцы.    - Отход! - проходя мимо, крикнул нам начальник штаба, скорее по инерции, понимая, что нам и так всё ясно.    - Хорошо, товарищ капитан!- ответили мы, не спеша покидать свои укрытия, так как должны были прикрывать отходящих.    Дима помахал нам рукой, поинтересовался, как у нас дела.    - Порядок! Как сам?    - Всё отлично! - ответил Дима. Было видно, что этот выход произвёл в нём какую-то перемену. Это чувствовалось во всём его облике, в походке, во взгляде, в голосе. Должно быть, этот выход помог ему узнать о себе что-то новое.    Сарбозы то и дело поднимались на хребет и стреляли вниз в сторону кишлака. Оттуда в ответ всё ещё продолжали лететь редкие пули, звеня в утреннем воздухе. Когда все наши прошли мимо, мы, подождав немного и убедившись, что преследования нет, покинули окопы, пристроившись в хвост колонны. Афганские солдаты недовольно бухтели, видимо по причине того, что мы не участвовали в отстреле душманов. Должно быть, они хотели бы спуститься вниз за трофеями и взять 'духов' в плен. Однако это не соответствовало задаче, поставленной перед нами, а сунуться в кишлак без нас они не рисковали. Вот теперь шли и ворчали что-то непонятное у нас за спиной. Когда я повернулся к одному из них и попытался выяснить у него, чем он недоволен, он, изобразив некое подобие улыбки, ответил: 'Шурави бисёр хуб!', что означало примерно - советский очень хорошо...    Артиллерия ещё некоторое время продолжала обстрел. Отходили мы другим маршрутом, приближаясь к афганской заставе, стоящей на одном из отрогов неподалёку от въезда в Кишим. Не доходя до заставы, мы спустились вниз к дороге , пересекли мост, вошли в Кишим, разбуженный артиллеристской канонадой. 'Зеленые' разошлись по своим казармам и домам, а мы, пройдя по главной улице, вернулись в батальон.    На этом выходе мы не сделали ни единого выстрела, тем не менее, цель операции была достигнута. 'Духов' выманили из кишлака и, не дав им возможности опомниться, накрыли огнём артиллерии. Банда понесла значительные потери, однако сам кишлак при этом почти не пострадал. Для нас же было главным, что все мы были целы и невредимы! Так прошёл мой первый выход на боевые.          Глава 13. 'Колпаки'    Несмотря на то, что разведвзвод чаще всех остальных выходил на задания, от несения караульной службы разведчиков никто не освобождал. После засад и других операций давали, конечно, передохнуть, но служба есть служба. Помимо нарядов по своему подразделению, разведчики, как и все остальные, выходили в охранение внешнего периметра. Также выставлялись дежурные экипажи. Находиться в наряде по взводу было совершенно неинтересно: тупо стоять под грибком, охраняя расположение, по два часа через каждые четыре, днём и ночью. Если пришёл кто из штаба или проверяющий, дневальный должен был вызвать дежурного по взводу и прочие скучные обязанности. Конечно, всю самую тяжёлую работу делали 'колпаки'. Всё, что ещё вчера входило в наши обязанности, теперь взвалили на свои плечи новенькие.    После перевода в взвод разведки мне показалось, что отношение со стороны 'дедов'-разведчиков ко мне несколько иное, чем к ребятам моего призыва, служившим в разведке с самого начала. К ним относились проще. Возможно, такое впечатление сложилось оттого, что я был всё-таки новый человек во взводе, и между мной и остальными существовала ещё некая дистанция. Может быть, это объяснялось тем, что сам я, вчерашний 'колпак', не успев привыкнуть к статусу 'черпака' во взводе снабжения, после перевода в разведку находился ещё в этом процессе и новый формат взаимоотношений со старшими по сроку службы показался мне выше всех ожиданий. Возможно, причиной был возраст. Меня призвали в армию после окончания техникума, то есть с годовой отсрочкой, и по возрасту я был старше многих здешних 'дедушек'. В общем, адаптация проходила довольно мягко, и с большинством разведчиков сложились добрые, почти дружеские отношения.    Нам, 'отлетавшим' первые полгода службы в Афгане, необходимо было следить за тем, чтобы молодые всё делали правильно. Теперь мы учили и наставляли их также, как совсем недавно обучали нас. Всё это происходило по накатанной схеме. Если 'колпаки' что-то делали не так , их строили и устраивали 'разбор полётов', который включал в себя полный комплекс мер, имеющих целью пробудить сознание.    В советской армии говорили так: 'Если не доходит через голову, дойдёт через ноги! Не доходит через ноги, дойдёт через руки!'. Здесь имеется ввиду, что осознанность солдата заметно повышается через усиленные занятия строевой и физической подготовкой.    Как правило времени на рассусоливание не было и оставалось самое верное и испытанное средство - грубая физическая сила. Участие в подобных мероприятиях доставляло мало радости, но выбор был не богатый. Или следи, чтобы новички делали всё как надо, или 'летай' вместе с ними. Таким образом, мы - вчерашние 'колпаки' сами оказались в роли карающей силы. Вот такая вот преемственность поколений. Сначала тем, кто прибыл из учебных подразделений по традиции дали неделю для акклиматизации, объяснив, что это только цветочки.    - Слушайте внимательно! - объявили вновь прибывшим. - То, что вам говорили в Союзе про 'дедовщину' в Афгане, это фигня по сравнению с тем, что вас ждёт на самом деле.    - 'Колпачество' тяжёлый, но необходимый период. Полгода у вас не будет никаких прав, зато целый вагон обязанностей. Каждый из нас побывал в этой шкуре, и от того, как вы 'отколпачите', зависит вся ваша дальнейшая служба.    - Первая неделя службы дана вам, чтобы осмотреться и немного привыкнуть, и потом начнётся настоящая ж..па... Ой, извините... Служба.    - Вот Азиз и Эдик здесь уже несколько месяцев. Они введут вас в курс дела...    Советская армия по праву считалась рабоче-крестьянской, но среди нас, конечно же, были представители совершенно разных слоёв населения. Кто-то всю жизнь прожил в какой-то глухомани. В затерянных среди российских лесов деревнях и сёлах, в тайге или как Борька 'Калмык' - в степи, а кто в больших и малых городах нашей огромной Родины.    Попали к нам с пополнением два сержантика. Держались они вместе и немного особняком от остальных ребят своего призыва. Крепкие внешне ребята. Один из Ленинграда, второй, кажется, откуда-то из Калининградской области.    За время ознакомительной недели они совершенно 'расчувствовались', наивно полагая, что вся их дальнейшая служба будет проходить в таком же размеренном ритме. По-видимому, считая себя представителями некой высокоразвитой цивилизации, снизошедшими до уровня простых смертных, они вели себя порой не слишком скромно и позволяли себе вольности совершенно неуместные в их положении. В любом мало-мальски культурном обществе, такое поведение показалось бы вызывающим. Что уж тут говорить о первом году службы в Советской Армии. К примеру, у них совершенно отсутствовало чувство такта. Всё время стараясь привлечь всеобщее внимание к своим персонам, эти мόлодцы при любой возможности старались блеснуть интеллектом и осведомлённостью практически во всех сферах человеческого бытия. Они могли бесцеремонно, нередко допуская панибратское отношение, вмешаться в беседу или дела старших по призыву.    Было забавно наблюдать за тем, как терпеливо и снисходительно относились к их выходкам представители старших поколений разведчиков, понимая, что очень скоро всё встанет на свои места и выяснится, что действительно имеет ценность, а что просто шелуха, за которой ничего нет.    Уже через пару недель службы во взводе разведки, когда все тяготы 'колпачества' обрушились на головы, и прочие части тела молодых солдат, эти двое заметно 'преобразились'. Мало того, что их внешний вид и опрятность оставляли желать лучшего, сами они выглядели потерянными и вздрагивали от каждого обращения в свой адрес, вызывая в окружающих чувство неприязни. Однажды на занятиях по строевой подготовке у одного из них, того что был из Ленинграда, скрутило живот. Возможно наелся 'зелени' с фруктовых деревьев и в его кишечнике разыгралась 'революция'. Некоторое время он повидимому пытался бороться с позывами, но исход этого противостояния был предрешён. Наконец он решился попроситься в туалет. Что удерживало его от того чтобы сделать это раньше - совершенно не ясно. Естественно ему позволили пойти в туалет, находящийся в сотне метров от места проведения занятий. Боец краснея от натуги направился в сторону данного сооружения. Сначала он двигался быстрым шагом, затем перешёл на бег, но не пробежав и десяти метров, растерянно остановился и неуверенной походкой поплёлся обратно.    - Не донёс похоже... - невесело усмехнувшись заметил Юра Низовский.    - Так ведь тоже чучело. На хрена надо было терпеть до последнего? - резонно добавил 'Соловей'.    - Ну... Ещё и побежал до самого туалета... Если совсем не втерпёж, снял штаны, садись да сри. Кого тут стесняться то - хмыкнул Коля Кулешин.    - Ничё не попишешь... Ленинград - интеллигенция...    Когда горе-интеллигент с понурым видом подошёл к нам, одному из 'молодых' поручили помочь тому помыться, так как при отсутствии водопровода одному сделать это было бы сложно.    Мои впечатления от первых месяцев службы в Афгане были ещё свежи в памяти, и я понимал, как тяжело сейчас приходится молодым. Как грубо и бескомпромиссно ломается привычная картина мира. Ещё вчера у тебя были сотни иллюзий относительно твоего значения в окружающей жизни. Теперь же, столкнувшись лицом к лицу с такой мрачной стороной действительности, понимаешь, что большинство твоих представлений о самом себе не имеет ничего общего с реальным положением дел. Здесь, в этом забытом Богом месте, окружающему миру нет до тебя абсолютно никакого дела. И если ты оказываешься слабым и неприспособленным, этот мир просто-напросто перекусит твой хребет пополам и хорошенько пережевав, выплюнет тебя на самое дно этой помойной ямы. Поэтому просто необходимо найти в себе нечто такое, что способно выстоять и не сломаться, сохранить хоть какие-то крохи самоуважения и человеческого достоинства, не потерять веру в то, что в жизни есть что-то, ради чего стоит жить и бороться. И это должно стать тем твёрдым основанием, на котором человек сможет выстроить новые отношения с окружающим миром.    Но это удавалось далеко не всем. Кто-то мог отбросить свою гордыню, обиду на несправедливость окружающего мира, памятуя о том, что все трудности временны и когда-нибудь настанет день освобождения. Другим это было сделать сложнее. Чем более было раздуто у человека самомнение, тем тяжелее ему приходилось в этих условиях. Таким казалось проще потакать своим слабостям, пытаться спрятаться за чужими спинами, искать причину своих бед в других. И это ещё более усугубляло и без того сложную ситуацию. Если на гражданке ты мог в случае чего понадеяться на папу с мамой, найти способ обойти трудные моменты стороной, то здесь это не проходило. Всё время приходилось быть 'в тонусе', координируя свои действия с другими 'колпаками'. Нужно было учиться совместно решать разного рода задачи, которых у солдата этого периода службы всегда невпроворот. Тот, кто считал себя лучше остальных, не мог стать равноправным членом команды, следовательно и шансов на 'выживание' у таких оставалось меньше.    Наши 'герои' так и не смогли справиться со своими внутренними проблемами. Мало того, из-за своей нерасторопности и неспособности противостоять трудностям, они частенько становились причиной нападок со стороны старших по призыву. Поскольку мушкетёрский принцип: 'Один за всех, а все за одного!' у разведчиков соблюдался неукоснительно, остальным 'колпакам' из-за них перепадало тоже. Этот факт становился причиной осложнения отношений со своими 'товарищами по несчастью'. И когда в один прекрасный день 'друзья' обратились в штаб батальона с просьбой о переводе из взвода, никто из разведчиков нисколько не удивился и особо возражать не стал. Разведывательный взвод - место не для слабых. Здесь никто ни с кем не нянчился.    Позже, по прошествии двух-трёх месяцев службы в пехоте, эти двое обратились к начальнику штаба, капитану Верховинину с просьбой о содействии в их стремлении поступить в военное училище. Надо сказать, что в то время воины-интернационалисты могли поступать в военные ВУЗы на льготной основе - вне конкурса. По иронии судьбы в этот момент начальник штаба находился на территории расположения нашего взвода. Несмотря на кажущуюся отстранённость и замкнутость, начальник штаба был неплохо осведомлён о положении дел в солдатской среде. Когда они подошли к нему и поставили его в известность о своём решении, он ответил отказом.    - Вынужден вас огорчить, молодые люди... Я не могу удовлетворить вашу просьбу и рекомендовать ваши кандидатуры для поступления в указанное вами учебное заведение... - ответил капитан Верховинин, выслушав просьбу этих солдат. - Я ещё помню тот день, когда вы просили, чтобы вас перевели из этого взвода в другое подразделение и считаю, что такие, как вы не достойны носить звание офицера Советской армии. Сейчас и без вас в армии полно проходимцев. Вот если бы кто из этих ребят подошёл ко мне с такой просьбой, - начальник штаба кивнул в сторону других разведчиков, занятых своими будничными делами,- то я, не задумываясь, написал бы любому из них рекомендацию. Вам же хочу сказать - выбросьте эту мысль из головы. А теперь: 'Кругом!' и 'Шагом марш!' в свою роту.    С одной стороны, период 'колпачества' был очень жестоким испытанием, с другой - служил своеобразным фильтром, позволяющим отсеять всех случайных людей. Даже среди представителей старших призывов сохранялось вполне осязаемое деление на тех, кто 'отколпачил' достойно и тех, кто был на этом этапе службы не совсем безупречен. Это разделение было естественным продолжением сложившихся в 'колпачестве' взаимоотношений и сохранялось до окончания службы. Тем не менее, более авторитетные старослужащие не допускали со стороны младших по сроку службы проявлений неуважения и хамства, в отношении сотоварищей. Однако статус последних часто был заметно ниже.    Ещё прислали к нам одного паренька-связиста по фамилии Нафиков. Родом он был из Башкирии. Неплохой паренёк был. Старался, служил как положено. Он быстро понял, что к чему и в какой-то момент открыто высказался по этому поводу.    - Я всегда хотел служить в боевом подразделении, - говорил он, - и когда меня определили в ваш взвод, очень обрадовался. Я не думал, что в разведвзводе могут быть такие порядки и несправедливое отношение к молодым. Ведь нам же придётся вместе воевать, а если что, то и защищать друг друга... А при таком отношении, как можно говорить о каком-то боевом братстве, взаимовыручке?..    Конечно, была в его словах доля правды. И немалая. А что ему ответить на это? Ну, хороший парень. Идеалист, конечно, ну а куда в жизни без идеалов-то?    Объяснили ему нормально без наезда, что таково положение дел и если хочешь быть разведчиком, придётся немного потерпеть. Но он сказал, что разочаровался и будет добиваться перевода в другое подразделение.    - Твоё право... Только ведь пока молодой, везде 'колпачить' придётся...    Он обратился в штаб - нашёл какой-то предлог. Его просьбу удовлетворили. Перевели его во взвод связи. Ну, вот так, без нытья, без стукачества - прямо и открыто, по-мужски повёл себя солдат. И служил потом долго и счастливо во взводе связи, хотя дедовщина и там была суровая.    Ещё один парнишка из 'молодых' попал к нам из Ташкента, звали его Володя Степанов, тоже нормальный пацан, очень обрадовался, когда узнал, что я его земляк. Я, правда, сразу объяснил ему, как здесь обстоят дела.    - Вовчик, ты пойми... Я бы рад оградить тебя от проблем, но так только будет хуже для тебя. Свои уважать перестанут. А это сам понимаешь... Я тебе, конечно, буду помогать, чем смогу, но 'летать' будешь наравне со всеми, а потом, когда 'отлетаешь', всё будет нормально...    Он честно старался, но служба была нелёгкая. У него начались проблемы с ногами. То ли нарывы образовались, то ли ещё что, сейчас не вспомню. А для разведчика ноги, что для волка. В общем, перевели Вовчика к 'миномётам'. Ну, я старался поддерживать его как мог. Парень он был скромный и за помощью почти никогда не обращался, справлялся сам по большей части. Но я, хоть так и не принято было, всё же намекнул 'самоварам' моего призыва, чтоб присмотрели за ним и сильно не наседали.    - Ну там, что по службе... Без разговора...Пусть колпачит наравне со всеми. Только присмотрите, пожалуйста, чтобы без беспредела. Нормальный пацан... Просто немного поддержать надо бы... Не 'гасить'...    - Да ладно тебе, Аким... Не волнуйся, - говорил мне туркмен Худайули. Мы знали другу друга ещё по учебке, где он учился на военного хлебопёка. Отношения у нас были приятельскими. Здесь в миномётной батарее среди солдат нашего призыва он был самым авторитетным.    - Если будет нормально служить, никто на него просто так давить не будет. Сам же знаешь.    На протяжении всей службы мы частенько встречались с Вовчиком, в основном на ходу.    -Привет. Как дела?    -Хорошо.    -Как там? Не обижают?    -Нет, всё нормально...    Он никогда не жаловался, не скулил. Хотя по глазам видно было, что тяжко ему приходится. И мне было почему-то неудобно перед ним. Может потому, что ничем особенным я ему и помочь-то не мог. Если только советом каким или просто словами поддержки. Мол: 'Держись, Вован. Всё нормально будет. Немного осталось. И мы 'колпачили', нас каждый день строили. 'Летали как трассера' и 'шуршали как веники'. Тут все так начинают...'    Если же быть до конца откровенным, когда его перевели в миномётную батарею, я почувствовал некое облегчение. Во время вечерних 'построений', молодых дубасили очень жёстко. Вовчику, как и всем остальным, доставалось по полной программе и от меня тоже. И ощущал я себя при этом гадко.    Мною, да и многими моими друзьями, необходимость надзора за молодыми воспринималась как вынужденная обязанность. Мы не знали, другого метода. Нас ведь тоже воспитывали таким образом. Если же пустить всё на самотёк, то молодёжь очень скоро начинала 'забивать' на службу. Особого воспитательского таланта ни у кого из нас не было, и поэтому 'разборы полётов', во время которых доставалось всей без исключения 'молодёжи' независимо от звания и земляческой принадлежности, устраивались с определённой периодичностью.    Обычно за какое-нибудь нарушение или комплекс таковых, принималось решение устроить 'колпакам' взбучку, о чём им, также как и нам в своё время, сообщалось примерно в следующей форме: 'Что за бардак развели! Совсем на службу забили?! В землянке беспорядок! На территории тоже! Служба мёдом показалась?! В столовой рубон самыми последними получили! Вся пехота уже поела, а разведчики в последнюю очередь!.. Где вообще такое видано. Самое боевое подразделение в батальоне, как чмыри сидят и ждут рубона- всем на посмешище! Вообще страх потеряли, уроды?! Вечером строиться! Понятно?!' Ну, примерно вот так, с различными вариациями.    Известие о предстоящем 'построении' само по себе действовало мгновенно, и все 'колпаки', присутствующие при этом, сразу менялись в лице. Одни становились мрачными и серьёзными, другие растерянными. Самые стойкие из молодых могли и после этого сохранять способность ясно мыслить, трезво оценивать ситуацию, быстро принимать решения и организовать остальных своих товарищей для скорейшего исправления пробелов, дабы если не избежать суровой кары полностью, то хоть в какой-то мере попытаться смягчить наказание. Иногда, такая расторопность могла даже способствовать тому, чтобы 'старики' пожалели 'колпаков', сменив гнев на милость. Но чаще происходило по жёсткому сценарию. Так как командир разведвзвода, в отличие от командиров многих других подразделений, жил в одном помещении со своими солдатами, в обычное время, когда он находился в батальоне, дожидались его отлучки из землянки.    Обычно по вечерам офицеры собирались у штаба на офицерский развод. Но взводный мог уйти и по своим делам. Офицеры как никак живые люди и старались скрасить однообразие жизни в отдалённом гарнизоне. Иногда проводились офицерские посиделки, чаще всего у 'пушкарей¹', известных своей хлебосольностью, хорошим подсобным хозяйством и умением организовывать подобные мероприятия. Когда же взвод функционировал самостоятельно, и взводный по каким-либо причинам в батальоне отсутствовал, после вечерней поверки старослужащие покидали строй, а молодые оставались на месте и выстраивались по ранжиру².    __________________________________________________________________________    ¹Пушкари - старинное название русских артиллеристов, закрепившееся в обыденно-разговорном военном лексиконе, для обозначения преимущественно пушечной и гаубичной артиллерии.    ²Ранжир - (фр. rang порядок, шеренга, строй). В военном деле: строй людей или лошадей по росту, по величине. Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А.Н., 1910.       После следовала команда: 'Бронежилеты снять!' По этой команде молодые расстегивали пуговицы своих хэбэшек, чтобы исключить травмы от попадания кулаком в металлическую пуговицу, как у того, кто бьёт, так и у принимающего удары. Затем 'колпакам' ещё раз напоминали, по какой причине выносится данная мера. И потом уже следовало само наказание. За особо тяжкие проступки могли застроить молодых и экстренно, без всяких предупреждений, в любое время суток. Но к 'грубому рукоприкладству' прибегали не всегда. Иногда обходились физическими упражнениями, типа отжиманий от пола. Причём часто тот из 'колпаков', кто являлся главным виновником и причиной экзекуции, по приказу старослужащих в это время сидел в сторонке на стульчике и давал счёт отжиманиям. Нужно было отжаться сто раз. Как только кто-нибудь, не выдержав напряжения, падал на пол, счёт начинался заново.    Старшие следили за тем, чтобы счёт не вёлся слишком быстро. Те, кто отжимались, бросали на считающего взгляды, полные ненависти. Сквозь стиснутые зубы они сыпали в его адрес самыми страшными угрозами. Нетрудно догадаться, что ожидало этого 'счетовода' потом, после того, как эта процедура заканчивалась. Также устраивались лекции о том, как необходимо 'тащить службу', причём слушатели при этом стояли в упоре лёжа, либо сидели на 'электрическом стуле'. 'Электрический стул' - вообще отдельная история. В бытность мою 'колпаком' нас частенько подвергали этой процедуре. Суть её такова: становишься в стойку ноги на ширине плеч, руки вытянуты вперёд и, опустившись в положение полуприседа, сидишь до тех пор, пока не начнёт трясти от напряжения. Но это было только начало. Когда всех начинало колотить дрожью, 'старики' наблюдая за процессом и покуривая со знанием дела, как бы стараясь обратить внимание друг друга на этот важный момент, обычно говорили: 'Пошло дело... Электричество начали вырабатывать!'    Могли стоять так, пока не валились с ног, каждый раз поднимаясь и начиная заново. Продолжительность 'процесса выработки тока' зависела в основном от степени тяжести проступка и настроения старослужащих. Прекращали это мероприятие в основном, когда все уже были в полном изнеможении, просто не могли больше стоять. Чтобы усилить эффективность этой 'пытки', использовались табуреты. Их следовало держать перед собой на вытянутых руках. Табуреты были сколочены из брусков, находящихся внутри ящиков для транспортировки и хранения орудийных и танковых снарядов. Эти бруски с выемками округлой формы служили для фиксации положения снарядов в ящике и защиты их от перекатывания и ударов. Делали табуреты очень просто. Поверх двух уложенных параллельно брусков ложили два других, образуя квадрат, затем выравнивали углы и скрепляли гвоздями. Таким образом, создавали из этих брусочков подобие колодца до высоты удобной для сидения. Крышку стула делали из досок от тех же ящиков, отпиливая их по размеру. Такой табурет весил килограммов восемь и держать его на вытянутых руках, 'сидя' в позе наездника, было нелегко. Одно преимущество - 'ток' вырабатывался быстрее и быстрее наступал момент изнеможения.    Среди молодых были, конечно, разные ребята. Одни вызывали чувство симпатии и уважения, другие наоборот, своей изворотливостью или же напротив заторможенностью, вызывали неприязнь. Некоторые ничем особенным не выделялись. Но попадало всем примерно одинаково. Даже с Эдиком и Азизом, попавшим в батальон раньше остальных 'колпаков', и которым в мою бытность поваром я помогал продуктами для 'стариков', приходилось теперь обходиться совершенно иначе. До моего перевода в разведвзвод они видели во мне если не друга, то по крайней мере человека из дружественного лагеря.    Теперь это положение поменялось. Несмотря на все минусы такого положения дел, присутствовал во всём этом и один существенный плюс. Над молодыми в разведвзводе никогда не издевались просто так, забавы ради. Не устраивали всяких унизительных приколов типа 'ночного вождения'. Кроме Эдика Намазова, Азиза Тахирова, в то время у нас во взводе 'колпачили' Олежка Белов из Бийска, Питко Богдан из Украины, ещё были два паренька, один из Белоруссии, звали его Лёша, фамилию не помню. Другого не помню даже по имени, а был он кажется из Пензы.       Глава 14. Чихильгази.    Лето уже вступало в свои права, а мы всё ещё были без взводного. До нас дошли слухи, что, находясь на пересылке в Туркмении, он заболел гепатитом и теперь лечится в госпитале.    Когда в очередной раз прилетели вертушки, в батальон привезли новую форму. Мы думали, что привезут эксперименталку или как её ещё называли - афганку, но привезли обычную летнюю форму, сшитую специально для ТуркВО. Она смотрелась не так эффектно, но была легче и свободнее, без лишних наворотов. В качестве головного убора эта форма включала в себя панаму, хорошо защищавшую от солнца. Ещё привезли новые разгрузочные жилеты фабричного изготовления. Нам на взвод выдали пару штук. Мы с интересом осмотрели новинку. Однако несмотря на красивый внешний вид, большинство ребят сошлись во мнении, что для выходов на боевые они не подойдут. Причина была в малой вместимости заряженных автоматных рожков и в том, что они не были приспособлены для ношения рожков по сорок пять патронов. Зато для снайперов эти жилеты оказались полезны. Их так и отдали нашим снайперам: один 'Козырю', другой Пичкур Сашке по прозвищу 'Рыба'. Сашку Пичкура назвали 'Рыбой' потому, что в переводе с украинского Пичкур означает пескарь. Я иногда подшучивал над ним, называя его: 'Рыба - Снайпер'.    В один из дней, после перехода на новую форму, мы вышли на тактику. Погода стояла пасмурная, облачность была низкая. Воздух был влажный, моросил мелкий, почти невидимый глазом дождь. Несколько прохладных дней в это время года были настоящим подарком. Отмытые дождём островки сохранившейся кое-где зелёной травы красиво контрастировали с влажными серыми камнями и валунами, разбросанными по дну сухого русла. Суровая красота горного ущелья, уходящего на восток с нависшими над ним серыми тучами и туманная пелена дождя, создавали ощущение замкнутого, я бы даже сказал, камерного пространства.    Мы отрабатывали тактические приёмы на пятаке между 'Окопной' и 'Двугорбой' в сухом русле. Когда обязательная программа была выполнена, мы устроили небольшой перерыв. Командир второго отделения, 'дед' по фамилии Черногорцев, спросил меня, смогу ли я попасть из своего пулемёта в его панаму, если он наденет её на один из больших гранитных камней, лежащий метрах в ста от нас.    - Панаму не жалко? - поинтересовался я. - Новая ведь совсем...    - Нет... Не жалко.    - Ну, давай попробую тогда...    Он бегом побежал в ту сторону, где лежали камни. Выбрал один из них - с удобной, конусообразной верхушкой, нахлобучил на него панаму. Отбежал в сторону и немного в нашем направлении, чтобы не попасть под рикошет.    - Давай! - крикнул он.    Все остальные с любопытством наблюдали за происходящим. 'Соловей' с неодобрительной улыбкой покачал головой, но промолчал.    Прежде я никогда не стрелял из пулемёта, стоя и без опоры о землю, тем не менее, прицелившись, выпустил по панаме короткую очередь. Панама слегка покосилась. Опустив ствол, я поставил оружие на предохранитель. 'Чёрный' подбежал к своей панаме, взял её в руки и трусцой припустил в нашу сторону. Когда до нас осталось метров тридцать, он перешёл на шаг, просунул пальцы левой руки в дырки на панаме и радостно помахивая ею, приблизился к нам.    - Вот делать тебе ни хрена, 'Чёрный'...- сказал ему Юрик Низовский. - Взял и испортил хорошую вещь.    'Ой, и не говори кума. - согласился с ним 'Куля', не упустив возможности воспользоваться одной из своих любимых поговорок. - У самой муж пьяница... Сама такая же была... Самой по пьянке вдули...'    Все с интересом рассматривали, что стало с панамой. Поля панамы остались совершенно целыми, а центральная часть была разорвана и в нескольких местах рассечена, словно от ударов каким-то предметом типа тяпки. Я подумал, что возможно пули, пробив ткань и ударяясь о камень, находящийся под панамой, откалывали острые пластины породы, которые разлетаясь в разные стороны, оставили такие разрывы.    - Да, 'Чёрный'... Прикольная получилась панамка... С дополнительной вентиляцией...- пошутил я. - Только выбросить теперь осталось...    - Да нет, что ты ...- продолжая улыбаться, словно ребёнок, ответил 'Чёрный', - Я её с собой на 'дембель', в Союз заберу... На память...    - Ага... Скажешь, что это от твоей башки пули отрикошетили...- как всегда скороговоркой, зубоскаля вставил 'Мартын'. Остальные же 'деды' переглянулись между собой, недоумевающее пожав плечами. Мол: 'Каждый сходит с ума по-своему'.    Мы двинулись на 'Двугорбую' в гости к бойцам девятой роты. Поднялись на заставу. Нас приняли по-братски и напоили чаем с конфетами. Чай был необычный. Его огромные как лопухи листья плавали в закопчённом стальном чайнике. Конфеты представляли собой овальной формы леденцы. В сырую погоду чай приятно согревал, а сама атмосфера на заставе - огонь, горящий в печи, неспешная беседа, создавали ощущение покоя и уюта. И чай, и конфеты бойцы, несущие здесь вахту, брали у местных афганцев при досмотре их караванов, проходящих у заставы. Тропа, по которой караваны шли в Кишим, проходила по дну седловины у восточного склона заставы. Пробыв на заставе около получаса, мы поблагодарили её обитателей за тёплый приём и отправились обратно в батальон.    На следующий день погода прояснилась. Прилетели вертушки. Привезли почту, провиант, боеприпасы и... командира взвода снабжения. Прилёт Говоруна насторожил меня. Как бы не 'полез в бутылку', что в его отсутствие солдата из вверенного ему взвода перевели в другое подразделение. Однако мои опасения были напрасны. Меня никто не потревожил. Утром следующего дня, перед разводом батальона, прапорщик Говорун стоял на плацу вместе со своими подчинёнными. Взвод разведки по обыкновению был построен рядом.    - Здравия желаю, товарищ прапорщик! - поприветствовал я своего бывшего взводного, когда наши взгляды встретились. Прапорщик Говорун, широко улыбнувшись в ответ на моё приветствие с присущим ему артистизмом громко и весело сказал: 'А поварёнок мой... Смотрите-ка... Какой бравый стоит! А?..' Но тут же, как бы осёкшись, посерьёзнев лицом и многозначительно двинув бровью, добавил: 'Хотя... уже не мой...'    Примерно в это время на адрес нашего взвода пришло письмо от Зорькина, одного из уволившихся в запас весной разведчиков. В своём письме помимо всего прочего, он сообщал, что их местная организация воинов-интернационалистов собрала посылку для нашего взвода. С этой посылкой они отправляли нам тёплые вещи, кроссовки и кое-какие другие предметы, способные оказаться очень полезными на выходах в горы. Мы, конечно, очень обрадовались, хотя понимали, что вероятность того, что посылка дойдёт до нас невелика. Это было очень сложно организовать. К тому же часто происходили случаи банального воровства на пунктах сортировки почты. Тем не менее, было приятно осознавать, что кое-кто помнит о нас и старается помочь. Забегая вперёд скажу, что посылка до нас так и не дошла.    Через несколько дней после операции в районе Мухаммедабада нам дали приказ готовиться к засаде. Выход намечался в район верхнего Чихильгази. Это было небольшое летнее поселение, находящееся в неглубоком ущелье над кишлаком Чихильгази, расположенном в долине. Этот летник использовался местными афганцами в теплое время года, как временное жильё при выпасе скота и земледельческих работах. Часто из этого района душманы производили обстрелы Кишима и нашего батальона. По оперативным данным в районе кишлака была замечена активность моджахедов. Нашей задачей было не допустить совершения 'духами' враждебных действий по отношению к нам и Кишиму.    Собрались ещё засветло. Прибыли в полном снаряжении к штабу батальона. К нам присоединился отряд афганских солдат. Руководителем засады был капитан Верховинин. Когда стемнело, мы вышли через второй КПП, обогнув батальон с востока. Миновав развалины кишлака Фараджгани, мы вышли к подножию горы Алибег и немного забирая по склону горы вверх, двинулись на юго-восток. Весь путь занял чуть больше часа.    Мы расположились на отроге, расположенном севернее летника. Начали окапываться. Я был в паре с Сашей Ратниковым. Место, где мы должны были выкопать свой окоп, было не совсем удачным. Под тонким слоем почвы были каменистые залежи. Каждая попытка воткнуть лопату в поверхность горы приводила к лишнему шуму. Решили потихоньку выкорчёвывать камни. За два часа работы мы углубились не более чем на пятнадцать сантиметров. Все извлечённые нами камни мы сложили в качестве бруствера перед окопом. В результате получилось нечто вроде окопа для стрельбы лёжа. Мы расстелили на дно плащ-палатку и улеглись поверх. Афганские солдаты в основном ходили налегке и окопов не рыли. Они расстелили свои накидки на поверхности отрога и лежали на них. Мы с Сашкой по очереди наблюдали за окружающей обстановкой. Пока один бодрствует, другой имел возможность немного вздремнуть. Погода стояла тёплая. Всё было спокойно.    Начало светать. В предрассветных сумерках начали вырисовываться очертания летника. Он представлял собой два-три глиняных домика, огороженные оградкой плетённой из прутьев. Рядом росло несколько деревьев то ли тутовника, то ли карагача. Из мазанки вышел человек в афганской одежде, с тюбетейкой на голове и сумой, перекинутой через плечо. Он направлялся в нашем направлении. Не дойдя до подножия склона, он скинул накидку и, вынув из сумы серп, принялся косить растущую там траву. Нас он не заметил. Прошло ещё немного времени и мы увидели людей, которые поднимались по тропе, идущей от кишлака снизу. Они были одеты во всё чёрное. Чёрные накидки, рубахи, шаровары. На голове у каждого намотана чёрного цвета чалма.    - 'Духи...' - уверенно сказал Сашка, - 'Гарипы¹' так не ходят. Оружие под накидками спрятали.    Их было семеро. Они шли вверх по отрогу, проходящему по другую сторону ущелья, в котором располагался летник. Расстояние до 'духов' было не больше четырёхсот метров. Наши доложили о замеченном неприятеле начальнику штаба. Он рассмотрел их в бинокль и отдал приказ не открывать огонь. 'Зелёным' перевели приказ. 'Сарбозы' особо не рвались в бой и молча продолжали лежать на своих местах. И численностью и вооружением мы значительно превосходили противника. Но приказ есть приказ.    'Духи' прошли мимо, дальше по склону вверх и не обнаружили нашу засаду. Вероятнее всего, они направлялись в Вахши - кишлак, расположенный в долине за перевалом. По-видимому, они были жителями кишлаков расположенных внизу, приходили к своим родным и теперь возвращались в банду. Мы продолжали наблюдать за окрестностями, но всё было спокойно. Через некоторое время 'сарбозы' подозвали косаря снизу. Он поднялся к нам. Это был молодой светловолосый паренёк.    Удивительно, но в этой части Памира довольно часто встречались афганцы со светлыми волосами и голубыми, серыми или зелёными глазами. Говорили, что это потомки воинов Александра Македонского, когда-то прошедшего военным походом по этим местам. Часть его дружины оставалась на завоёванных землях в виде гарнизонов, жили здесь, постепенно    _____________________________________________________________________________    ¹'Гарипами' называли обычных дехкан, не задействованных в бандформированиях.       смешавшись с местным населением, перенимали местную культуру, обычаи, речь. В конце концов, в память о своих великих воинственных предках, завоевавших практически всю Азию, у некоторых из местных жителей остались лишь внешние признаки. Версия интересная, и, на мой взгляд, вполне правдоподобная.    Пареньку даже не дали возможности перевести дыхание. 'Зелёные' сразу засыпали его кучей вопросов. Наши переводчики Хабиб и Аброр вместе с капитаном Верховининым тоже участвовали в расспросах. Несмотря на то, что все окрестные селения относились к 'духовской' зоне, юноша держался свободно и дружелюбно.    Нам с Саньком не было понятно ни слова из того, о чём расспрашивали паренька. В конце концов, 'зелёные' узнали у него все, что их интересовало. После этого они сменили тему разговора. Парень радостно закивал, о чём-то договариваясь с афганскими военными. Затем он побежал вниз по склону. Взял серп, свои пожитки и отдал пожилому мужчине, вышедшему из строения в летнике. Что-то сказал ему, указывая рукой в нашу сторону, и быстро зашагал обратно к нам. Мужчина ещё некоторое время смотрел вслед уходящему, затем сам принялся косить траву. Когда юноша снова поднялся наверх, было уже совсем светло. Нам дали команду отходить,этот местный пошёл с нами. Мы спросили у Хабиба, кто это такой и зачем идёт с нами.    - Простой бача. 'Сарбозы' предложили ему вступить в народную армию. Он согласился...    Я подумал о том, кем был тот, другой человек внизу. Возможно хозяин, нанявший работника для уборки урожая, а может отец или старший брат этого юноши.    Насколько должно быть тяжело жить в этих краях, если люди вот так легко, даже вприпрыжку за пищу и скудное денежное довольствие соглашаются оставить свободную жизнь и отправиться служить в армию. Так запросто. Никаких тебе торжественных проводов, прощальных объятий и напутственных речей. Как-то непривычно, дико, не по-людски. Нет, нам их не понять. Совсем другие они люди. И жизнь у них другая, и отношение к ней, да и к смерти похоже тоже. И к своей, и к чужой.    Мы начали спускаться вниз. Слева от тропы склон горы круто уходящий вниз. Внизу, у подножия, утопая в густой зелени деревьев, раскинулись афганские селения. В местных кишлаках растёт грецкий орех, алыча, вишня, но больше всего деревьев урюка и тополя. С высоты видны аккуратные прямоугольники двориков, делянки огородов и ярко зелёные, залитые водой рисовые чеки.    Справа довольно глубокий овраг, за которым гигантской стеной громоздится крутой склон горы Алибег. Мы двигаемся по узкой тропе, проходящей по левому берегу оврага, уходящего на север. Впереди слева Кишим. До него рукой подать. Почти прямо по курсу 'Двугорбая'. Немного левее заставы виден периметр батальона. Несущих боевое дежурство в батальоне и на 'Двугорбой' предупредили о нашем возвращении заранее, чтобы они не приняли нас за моджахедов, а напротив, следили за нашими тылами. Когда мы поравнялись с Кишимом и почувствовали себя почти в безопасности, со стороны казарм пятого батальона афганцев застучал крупнокалиберный пулемёт ДШК. На наше счастье очередь легла ниже тропы, по которой двигался наш отряд.    - В укрытие! Живо!- закричали наши 'деды', прыгая в овраг. Мы ссыпались следом. 'Сарбозы', идущие с нами, о чём-то оживлённо крича, тоже попрыгали в овраг.    Пули, рассекая воздух, пронеслись над оврагом и тяжело ударили по склону справа от нас. Сверху посыпался щебень.    - Твою мать! Уроды тупорылые! - прокричал 'Соловей', - Они нас за 'духов' приняли!    - Аброр, скажи 'зелёным' пусть передадут по рации своим, чтобы прекратили огонь.    - Из ДШК шмаляют!    - Вот дебилы!    - И какой осёл там на наблюдательном пункте дежурит?!! Грохнут ни за хрен собачий и фамилии не спросят!    'Зелёные' вышли на связь со своими, и не жалея крепких выражений на родном языке, принялись объяснять тем ситуацию.    Капитан Верховинин в свою очередь связался со штабом батальона, дабы сообщить о происшествии и ещё раз напомнить о нашем приближении и исключить повторение подобной накладки с нашими наблюдателями. Стрельба прекратилась. Мы возобновили движение, не торопясь выходить из-под защиты оврага. 'Кто их знает этих 'сарбозов?' От них чего угодно можно ожидать'.    - Ну надо же быть таким идиотом. С такого расстояния принять нас за 'духов'! Полный атас!    - Ты скажи им,- обратился Юрик к Аброру, кивая в сторону 'зелёных',- как придут к себе, пусть найдут этого барана и хорошенько навешают ему!    Аброр перевёл 'сарбозам' наше пожелание. Афганцы, услышав предложение относительно того, как следует поступить с горе-пулемётчиком, согласно закивали, оживлённо говоря что-то. Видимо и сами имели на него виды.    Нам просто крупно повезло, что буквально в шаге от тропы по которой мы шли оказался овраг. Если б не это обстоятельство, последствия могли бы быть весьма плачевными.    Дальше шли без приключений. 'Куля' шёл в панамке весёлого ярко-бирюзового цвета. Это придавало ему забавный и озорной вид. И где только в этой глухомани он раздобыл себе такую прикольную панамку? Цвет его панамы никак не вязался с боевой обстановкой, а больше ассоциировался в моём сознании с походами в пионерских лагерях, коих великое множество в горах Западного Тянь-Шаня, неподалёку от Ташкента. Подростком мне доводилось отдыхать там во время летних каникул. Однако назвать отдыхом пребывание в этих учреждениях тоже можно было с натяжкой. Много там было, конечно, полезного и здравого, но без ложки 'дёгтя' не обходилось и там. Угнетала излишняя идеологическая нагрузка, которой мы были подвержены стараниями воспитателей и пионервожатых. Большинство мероприятий, организуемых в этих лагерях, имели целью вырастить их нас поколение строителей коммунизма и активных продолжателей дела Ленина. Все эти линейки, уборки и тематические занятия были такой смертной скукой. Даже конкурсы умудрялись превратить в инструмент политической пропаганды. А вот походы по горам или военно-патриотическая игра в 'Зарницу' мне нравились. Разве мог я тогда предположить, что по прошествии нескольких лет придётся вот так вот ходить по чужим горам и участвовать в совершенно других играх.    Вернулись в батальон. Дневальные накрыли завтрак в столовой. После завтрака чистка оружия и отдых. Когда чистили оружие опять вспомнили как на возвращении с засады попали под обстрел 'зелёных'.    - Хорошо ещё не зацепило никого...    - Да это ещё что...- сказал Юра Низовский. - Тут как-то мужики рассказывали случай такой был. Десантура с засады возвращалась. Человек тридцать. Так их тоже за 'духов' приняли.    - И что?    - И накрыли из 'Града'... Там-то никто не выжил...    - Ни фига себе... Как так своих перепутали с 'духами', что совсем чтоли слепые?    - Так а нас сегодня как за 'духов' приняли? Так и их... Только 'Град' конечно вещь посерьёзнее чем ДШК...    - А что виноватых наказали?    - Ну не знаю? История умалчивает... Нашли наверное крайних, как это обычно бывает. Дали по шапке. Да только что толку? Пацанов-то уже не вернёшь...    Спустя какое-то время после этой засады, когда мы как обычно сидели у землянки и курили, разговор коснулся темы руководства батальоном.    - Да хренли мы тут сидим и тухнем...- высказал я своё мнение.- Начальство совсем мышей не ловит... 'Духов' вокруг хоть пруд-пруди, а они нам повоевать нормально не дают... Вон что на 'Мухаммедабад' ходили, что на 'Чихильгази'... Даже ни разу выстрелить не дали... Прислали бы к нам настоящего боевого комбата - было бы здорово...    Здесь были Коля Кулешин, Толик Соловьёв, Юра Низовский и другие ребята. Выслушав эту мою тираду они не проронили ни слова, но когда я взглянул на 'Соловью', он ответил мне таким взглядом, что мне стало как-то неуютно. Его взгляд не выражал ровным счётом ничего, но эта пустота была красноречивее любых слов...       Глава 15. Дела житейские...    Лето было только в самом начале, а почти вся растительность уже пожухла под жарким солнцем, и горы снова окрасились в обычные скучные, землистые и серые тона. Лишь листва деревьев в окрестных кишлаках, орошаемые поля дехкан, и камышовые 'джунгли' с западной стороны батальона оставались пока зелёными и приятно выделялись на фоне серо-бурых гор.    Надо заметить, что в нашем батальоне функционировала своя оросительная система. Со стороны камышовых зарослей, по южной границе батальона, у самого минного поля, был вырыт арык, проходящий у позиций седьмой роты, и мимо первого КПП. По нему в батальон поступала поливная вода. Далее арык проходил мимо позиций нашего взвода, к расположению первого огневого взвода гаубичной батареи. Другое русло от первого КПП шло вдоль дороги, к штабу батальона. Там этой водой орошался сад и небольшой огород. Ещё один арычок проходил позади нашей землянки, затем он делился на два рукава и протекал вдоль дорожки ведущей к землянке связистов и нашей. По обеим сторонам этой дорожки росли гранатовые кусты и алыча. Один рукав уходил от штаба на север, вдоль плаца, и далее к расположению восьмой роты, но он почти всегда был пересохшим.    На северо-западе батальона, со стороны миномётной батареи и второго огневого взвода гаубичников, видимо тоже проходила своя оросительная система. В той части городка я бывал крайне редко, и плохо помню расположение находящихся там объектов. Оросительная система батальона способствовала тому, что в городке был создан некий микроклимат, отличающий его от многих военных гарнизонов расположенных в Афганистане. Крупные деревья, большей частью росли у штаба, вдоль дороги, пересекающей батальон, у расположения хозвзвода и Ленкомнаты восьмой роты. С юго-западной стороны батальона, вдоль границы минного поля, где протекал ручей, тоже были заросли тала. Несколько деревьев росло и у расположения миномётчиков. За нашей землянкой, и землянкой связистов росли вишнёвыё деревца. Рядом с казармами гаубичников росли розы. Их там было так много, что гаубичники, даже готовили варенье из розовых лепестков. Неплохое, кстати говоря, выходило варенье. Как-то раз доводилось пробовать. У корпуса, в котором находилась наша землянка, тоже росли несколько розовых кустов. Правда росли они с другой стороны, там, где располагалась землянка танкистов. На розовое варенье их вряд ли хватило бы, и поэтому мы просто наслаждались их красотой и запахом.    Побаловаться вареньем, в городке могли себе позволить немногие счастливцы, зато почти во всех подразделениях гнали самогон. Водка, или как говорили афганцы 'шароб', в Кишиме продавалась, и даже наша, 'Столичная', но стоила она дорого. Поэтому для практичного советского военнослужащего, не обремененного избытком денежных средств, самогон был хорошим решением проблемы.    Самогонные аппараты изготовлялись народными умельцами из подручных материалов и находились, как правило, в ведении старшин подразделений. Гнали самогон по ротным каптёркам, а сами каптёрщики часто выступали в качестве главных самогонщиков, по поручению начальства конечно. Но для советского воина нет ничего невозможного. Или как поётся в полковой песне: 'Нет преград для русского солдата!'¹, и поэтому солдаты тоже имели возможность, под шумок, побаловать себя этим 'благородным напитком'. Главное было договориться с каптёрщиком какой либо из рот, и принести ему в нужное время либо сахар и дрожжи, либо готовую брагу. Там где один баллон самогона для офицеров роты, 'оператор' самогонного аппарата мог выгнать один-два баллона для себя и друзей. Хотя конечно самогоном баловались нечасто. Возни и хлопот много. Куда легче было приготовить брагу. Сахар, дрожжи, водичка, тёплое место и через два три дня 'веселящее зелье' готово. Летом было проще - в тепле и бражка поспевала быстро. Прямо перед землянкой разведвзвода, была вкопанная на три четверти в землю стальная бочка, со съёмной металлической крышкой, предназначенная для воды на случай возникновения пожара, и потому выкрашенная в красный цвет. Воду из неё выбирали и ставили внутрь бачок с бражкой. Бывало, пройдёт кто из офицеров, носом поведёт, почуяв знакомый запах, бросит на солдат взвода подозрительный взгляд: 'Брагой тут у вас пахнет!' Разведчики только равнодушно пожмут плечами, мол: 'Мало ли? Мы то тут причём...' А она родимая, вот тут в метре от входа в землянку, на самом 'фонаре'².    Зимой возни с брагой больше. Ночью заносили бачок с ней в землянку, грели прямо на печи. Днём 'колпаки' тащили его к машинам взвода. Прятали под ребристый лист БМП (это как капот у легкового автомобиля), заведём движок, брага в тепле стоит. Немного погодя мотор заглушим, а тепло, какое то время ещё держится. На ночь опять в землянку, к печи. Нянчились почти как с младенцем. Вкус у неё конечно специфический. Сладковатая, дрожжами отдаёт. Но ведь и солдату иногда охота расслабиться, отвлечься от нелёгкой ратной службы и невесёлых раздумий. И солдаты конечно выпивали. В большинстве случаев всё происходило без происшествий, но иногда всё же случались казусы.    Разбудила нас однажды ночью длинная очередь. Все повскакивали схватили оружие, боекомплект, и бегом на позиции. Хорошо, что лето. Штаны, тем более верх хэбэ никто и не одевал. В чём спали в том и повыбегали. Я, как почти все отслужившие больше года разведчики накинул на плечи 'плавжилет' с магазинами, пулемёт в охапку и вперёд, в трусах и тапочках. Прибегаем на позиции, смотрим по сторонам. Тишина. Вроде спокойно всё.    - Что за дела?! - Или может, - думаем, - новый комбат решил проверить боеготовность вверенного ему батальона?    Короче сидели минут двадцать в непонятках, потом смотрим, все потихоньку по землянкам расходятся. Кричат: 'Отбой тревоге!'    Мы спрашиваем: 'А в чём прикол-то? Какого хрена подняли?!    Отвечают: 'Кардан' запорол на разряжании...'    - Вот писюн газированный! - усмехаясь, говорит 'Куля'. - Поспать спокойно не дал...    На следующий день выясняются детали. 'Кардан' стоял в карауле с ещё одним 'дедом' из гаубичной батареи по фамилии Гайдай. Звали его Артур. Так вот, сыну Артура исполнилось два годика. Вот и решили они с 'Карданом' отметить это событие. И конечно не нашли    ____________________________________________________________________________    ¹ 'Пусть враги запомнят, нас не запугать! Мы присягу выполняем свято! За свою Отчизну сможем постоять! Нет преград для русского солдата!' - строки из полковой песни 860 ОМСП.    ²'Фонарь' - на сленге - место у всех на виду.         лучшего времени и места, чем сделать это находясь в боевом охранении. На разряжание пришли уже 'под газом'. Каким чудом они, на посту успели надраться? Ну, видимо у них с собой было. Гайдай в порядке. На разряжании всё сделал как положено. Отстегнул рожок, передёрнул затвор, патрон выпал на стол, автомат стволом вверх, контрольный спуск, на предохранитель. Выпавший из патронника патрон со стола для разряжания оружия обратно в магазин. Магазин в подсумок. В общем, грамотно всё... 'Кардана' же, видимо развезло не по-детски... Он конечно 'пулемётчик знатный', но в тот раз, что-то у него не заладилось.    Ему, казалось, наверное, что он всё сделал как надо. Вот только в результате всех его манипуляций, патронная лента почему-то так и осталась под ствольной коробкой, а патрон в патроннике. Короче, вместо сухого щелчка, говорящего о том, что оружие разряжено, в доску пьяный рядовой Кардашов, выдал из своего ПК, очередь длиной выстрелов в тридцать. Трезвея от грохота. Пытаясь совладать с подпрыгивающим на столе пулемётом, изрыгающим сквозь прорези пламегасителя языки огня, и видимо начиная соображать, что всё это вовсе не дурной сон; а виновником этого кошмара является он - 'Кардан'; и что пора бы уже снять палец со спускового крючка...    А батальон уже поднялся по тревоге, и солдаты, отгоняя остатки сна, выбегают из своих землянок, высматривая во тьме неприятеля, и не подозревая о том, что в действительности является причиной этой заварухи.    Но думаю, больше всех, это событие огорошило офицера на разряжании. Представляю себе его состояние. Хорошо, что стоял он немного в стороне, и что перед столами для разряжания была выстроена большая глиняная стена, не дающая пулям отрикошетить. В результате никто не пострадал. Все остались живы. Вот таким праздничным салютом отметили доблестные артиллеристы, День Рождения сынишки Гайдая. Смех да и только. А 'Кардану' потом долго ещё припоминали за эту лажу, да только что проку... Насупится ещё сильнее чем обычно. Ворчит что-то себе под нос, типа: 'Шли бы вы все кобыле в трещину! Задолбали уже своими приколами! Уроды...'       Не подумайте что солдаты сплошь пьяницы и наркоманы. Случаев подобных этому было очень мало, да и не каждый день выпадал такой повод. Обычно в карауле старались сохранять предельную бдительность и внимание. Если же, к примеру, до своей смены, или на посту накуриться, то стоять в карауле ночью будет невыносимо. От этой 'шайтан травы'¹ спать сильно охота, да и проверяющие офицеры и прапорщики не давали расслабиться.    Иногда солдаты могли, конечно, раскурить 'косяк', минут за десять пятнадцать до окончания смены, и потом отправиться на отдых. Но такое случалось не часто, да и спалиться легко. Запах дыма у чарса резкий и очень специфический. На свежем горном воздухе чувствуется на большом расстоянии, а так как большая часть офицеров хотя бы однажды тоже пробовали это снадобье, то легко могли обнаружить эпицентр распространения этого 'аромата', соответственно и самих курильщиков.    Проверяющие офицеры, это тоже отдельная история. Солдаты, прослужившие хотя бы полгода в батальоне, уже могли по очертаниям силуэта и походке, не говоря о голосе, определять в темноте кто именно идёт с проверкой. Система оклика была простая. К примеру, идёт кто в темноте, часовой ему: 'Стой два!' - или, скажем, 'Стой три!'    Если дежурит седьмая рота, то от цифры семь следовало отнять, в первом случае два, во втором три, и ответить соответственно либо: 'Пять!' - либо, 'Четыре!' Если же дежурили восьмая или девятая роты, то отнимать следовало от восьми, или от девяти. Вообще окликать можно было, используя любое число меньшее или равное порядковому номеру дежурившей роты. Но обычно использовался оклик: 'Стой два!', реже 'Стой три!' Некоторые же 'особо    ____________________________________________________________________________    ¹Шайтан - у тюркоязычных народов, то же что сатана, чёрт.       одарённые' часовые могли во время оклика использовать и другое число, к примеру: 'Один', - или скажем, 'Четыре', но таких оригиналов было немного. Эти 'математики' не пользовались у проверяющих большой любовью, ибо заставляли их спросонья выполнять в уме, такие сложные арифметические операции. А это особенно неприятно, когда существует реальная вероятность применения оружия, и отвечать надо чётко и быстро, без запинок. Иногда, правда, устанавливали специальный пароль, но такое случалось редко.    Однако оригиналы встречались и среди проверяющих. Бывало, стоишь на посту, смотришь, крадётся кто-то. Ты ему: 'Кто идёт?!!', и слышишь в ответ надменный и немного гнусавый голос: 'Американский разведчик!'    Всё понятно... Это командир восьмой роты - капитан Журавлёв. Роста он был невысокого. Этим своим качеством и непомерными амбициями мог бы, наверное, посоревноваться с Наполеоном. Из-за откровенной придирчивости и высокомерия солдаты батальона его не шибко любили. Иногда он заходил к нам, в землянку разведвзвода, постучать по боксёрскому мешку. Бойцы взвода втихую посмеивались над ним, из-за его стремления казаться крутым боевиком.    Так вот помимо тяги к спорту, была у капитана Журавлёва одна страсть. Любил он по ночам проверять посты, и при этом старался подкрадываться незаметно, выбирая под час скрытые от глаз часовых маршруты.    Ещё в бытность мою поваром, был такой случай. Зашёл к нам офицерскую столовую Дядюра. Это было уже после того как вместо него назначили нового посудомойщика. Заглянул он к нам, как это нередко бывало по старой памяти передохнуть от ратных дел. Был он чем-то раздосадован, и на вопрос в чём причина - пояснил.    - Забодал уже этот 'Американский разведчик'. Мы с 'Грузином' стоим значит на втором КПП - наблюдаем. Назад тоже конечно посматриваем, чтобы проверяющие незаметно не подошли. Всё спокойно. Никого не видать. Вдруг, откуда ни возмись, этот долбан выскакивает из-за спины. Я от неожиданности чуть ему прикладом не заехал.    'Что? - говорит. - Спим на посту?!' Мы ему: 'Нет товарищ капитан... Не спим. Наблюдаем!'    А он: 'А почему меня прощёлкали?!' А как его заметишь? Он по ходам сообщения к самому КПП подкрался... Тихо как мышь. С той стороны стена глухая, траншею и не видать. Короче он доложил нашему ротному. Сказал, что мы спали на посту. Нам с Иосифом наряд вне очереди влепили. Сегодня опять на втором КПП дежурим. На другой день Дядюра снова жаловался на командира восьмой роты.    - Полный аут вообще! Я же вчера вам рассказывал, что нас с Иромашвили, на вторые сутки в наряд по КПП поставили? Ну мы с ним решили немного подстраховаться. Взяли пустые консервные банки полёвкой¹ между собой связали, и уложили их на крышу склада, где у восьмой роты пусковые установки от ПТУРСов хранятся. Он как раз на позициях возле второго КПП и вход в него прямо из окопа. Второй конец полёвки опустили в окоп и зацепили на противоположной стенке траншеи. Думаем если и сегодня ночью этот мозгоклюй захочет к нам незаметно подкрасться, проволоку зацепит банки сверху на него посыпятся, шум поднимется тут мы его и примем.    Дядюра продолжал свой рассказ, часто затягиваясь сигаретой без фильтра и нервно сплёвывая попадающие в рот частички табака.    - И прикинь... Стоим на посту. Как положено тащим службу. Вдруг слышим банки загремели, и мат в окопе... Ну - думаю - попался голубчик! А самим смешно... Мы с    __________________________________________________________________________    ¹Полёвка - проводка для полевого телефона.         'Грузином' сквозь смех ему - 'Стой, кто идёт!', а он знаете что нам сказал?..    - Ну, примерно догадываемся...- ответил 'Кардан'. - Матюками обложил конечно...    - Он сказал, что мы специально поставили эту 'погремушку' чтобы спокойно спать на посту! И снова ротному преподнес всё шиворот-навыворот.    Нас такой поворот дела немного позабавил, а сидящий на перевёрнутом оцинкованном ведре, Дядюра, в задумчивости замолчал. Выпустил дым от сигареты. Бросил окурок, выкуренный почти до основания и потому обжигающий пальцы на глиняный пол кухни, и с силой растерев его каблуком кирзового сапога, зло закончил: 'Короче... Из-за этого членоплёта, нас с 'Грузином' сегодня на третьи сутки в наряд ставят...'    - Надо было в окопе, не банки консервные а эФку¹ на растяжку поставить...- пошутил я.    - Не, я серьёзно мужики... Задолбал уже этот... 'Американский разведчик'...       Глава 16. Про между прочим...    Служба в разведвзводе. мне нравилась. Даже нахождение в охранении было интересным. Особенно если стоишь на посту с кем-нибудь из друзей. Молодых чаще ставили в наряд по взводу, а в боевое охранение старались ставить ребят поопытнее.    Часто я стоял в карауле с 'Козырем', Сашкой Ратниковым, Ванькой Решетниковым, Борькой 'Калмыком'.    Во время несения караула говорить запрещается. Но что может сократить время нахождения на смене лучше, чем задушевная беседа? Тема для разговора, как правило, была одна - жизнь до армии, и мечты о том, какой она будет после службы.    Сашка Ратников вырос в глухой деревеньке Извеково, расположенной среди бескрайних лесов, в Смоленской области. Он был потомственным охотником и часто рассказывал о том, как с отцом и деревенскими мужиками ходил на охоту. Его отца звали Александр Ильич, поэтому Санька мы часто называли - Сан Саныч, или просто Саныч. Сашкины рассказы всегда были яркими и очень выразительными. Чувствовалось, что он знает, о чём говорит. А то, что сам по себе Сашка человек открытый, волевой и надёжный, придавало его рассказам дополнительную силу и красоту. В его словах, жестах, мимике, была простая, и вместе с тем очень проникновенная составляющая. Некая прямота, отличающая людей выросших в условиях требующих быстрого взросления.    - Я с отцом лет с одиннадцати в лес ходил, на охоту. - рассказывал Саша. - Отец меня многому научил. Не сразу, конечно... В основном на кабана ходили. Кабан зверь серьёзный. Взрослый секач вообще страшное дело. Когда идёт всё сносит на своём пути. Клыки у него будь здоров. Берёзовый ствол, сантиметров десять в диаметре, запросто рассечь может. Или крупная самка с выводком, тоже бывает очень опасна.    Когда я слушал его рассказы об охоте, то живо и очень ясно видел перед собой все детали. Как будто, перемещался в пространстве и времени в далёкие леса под Смоленском. Некоторые речевые обороты присущие Санычу, были очень колоритными. К примеру вместо привычного моему слуху словосочетания - 'как будто' или 'словно', он часто использовал выражение- 'как всё равно'. В его речи это звучало естесственно и органично.    - Когда я немного освоился, - продолжал Саня, - меня стали ставить на номера.² Кабаны часто на днёвке в молодом ельнике отдыхают. Загонщики шум поднимают, сгоняют зверя с лёжки. Стоишь, ждёшь. Смотришь, идёт в твою сторону сквозь ельник, как всё равно торпеда.    _____________________________________________________________________________    ¹эФка - разг. Ручная граната Ф-1.    ²Номера - охотники, стоящие в оцеплении.       По тому, как макушки елей вздрагивают, определяешь направление его бега. Бывает, выбежит из зарослей на открытое место, возбуждённо фыркает, принюхивается. Из ноздрей пар валит...    При этом Санёк так живописно изобразил фыркающего кабана. Слегка склонив голову вперёд, глядя исподлобья, резко подёргивая головой и поводя глазами из стороны в сторону, раздувая ноздри. Глядя на него, я сразу очень отчётливо представил себе эту картину, и ощутил мощь этого зверя.    - Самое лучшее, если в этот момент его завалить. С двух стволов - дуплетом. И сразу перезарядиться. Главное точно попасть. Хорошо, если в сердце или чуть ниже уха. Лоб у него крепкий. Поэтому пулями бить надо. В основном жаканами или турбинками¹. Если его просто подранить он очень агрессивным становится. Охотника запросто убить может. Поэтому стрелять надо точно и наверняка. Даже если в сердце попасть он ещё сотню, другую метров пробежать может. Причём лихо...    Рассказывал ещё Саныч как с деревенскими мужиками на медведя ходили и на лося. И много ещё чего рассказывал. Но это конечно не за один раз. Чем чаще заступали в караул вместе, тем больше узнавали друг о друге. Стоишь на посту, всматриваешься в темноту, одна часть тебя отмечает всё происходящее снаружи, а другая рисует образы из рассказа товарища. Конечно, не только в карауле беседовали о жизни, но именно в эти часы, при обострённом восприятии становились понятнее и ближе друг другу.    - Вот приедете ко мне в гости после армии. Вместе на охоту сходим...    Говорили также и о сокровенном. У Сашки, к примеру, в родной деревне была девушка по имени Вера. Она часто писала ему письма. Вера была преподавателем старших классов в сельской школе, где учился Александр. Видимо её направили туда по распределению, после педагогического училища или института. Там они и познакомились. Неудивительно, что молодая сельская учительница не смогла устоять перед обаянием такого парня как Санёк. Он не бахвалился этими отношениями. Всегда с нежностью говорил о своей возлюбленной. Часто писал ей письма, и очень ждал писем от неё. Каждый раз, когда привозили почту, Сашке приходило несколько писем от Веры. Некоторые строки, не слишком личного содержания, из писем написанных Верой он мог прочитать вслух. Его девушка писала ему о том, что очень гордится тем, что Александр служит в разведке. Особенно забавляло, и по-детски радовало Санька то обстоятельство, что она часто подписывалась в конце своих писем, не иначе как: 'Твоя Верка - разведчица!' Иногда, когда Саня, сидя на своей койке, читал письма от Веры, я видел, как оживает и светится его лицо. И всё о чём написано в этом письме можно было прочитать по выражению Сашкиного лица. Глядя на то, какой нежностью и любовью пронизаны отношения этих двоих, я думал что, наверное, не так уж и плохо, и даже наоборот здорово, когда тебя ждёт любящая и любимая девушка.       Ванька Решетников, к примеру, рассказывал о своей озорной жизни до армии. Про то, как он учился в 'академии', так он называл своё ПТУ. Про всякие приключения в родном Николаеве, сложности с органами правопорядка.    - Хорошо что в армию забрали, а то ещё немного и загремел бы в места не столь отдалённые... Всё к этому шло. А теперь вернусь из Афгана - совсем по другому жить буду...    _________________________________________________________________________    ¹ Жаканы и турбинки - разновидности пуль для охоты на крупного зверя.       В Партию вступлю. Хорошо бы здесь ещё стать кандидатом в члены КПСС. Надо поговорить с Начальником штаба и Комсоргом. Может, дадут рекомендацию. А ещё лучше, если бы тут приняли в коммунисты... А ты не хочешь?    - Да я как то не думал об этом... Посмотри на меня. Ну какой из меня коммунист? На хрена вообще вступать в эту партию. Толку-то...    - Не Аким... Ничего ты не понимаешь. В Союзе если ты коммунист, тебе везде зелёный свет. И по работе на руководящие должности ставить будут, и вообще перспективы там всякие... Мне брательник посоветовал если будет возможность, в армии коммунистом стать... А уж он-то плохого не посоветует.    - Согласен Ваня... Конечно неплохо, когда за тобой стоит такая мощная организация. Только вот смотрю я на этих коммунистов, всё показуха какая-то... Слов и понту много... А тех, кто бы по настоящему за дело душой болел, - раз два и обчёлся. Похоже в кино только и остались...       Борька 'Калмык', всё время рассказывал про степь и про то, как он пас баранов. Каждый раз одно и то же. Из всего рассказанного им больше всего меня поразило то, что на родине Бориса чай пьют с жиром и солью. Ужас какой-то. Этот напиток так и называется - чай по-калмыцки. Назвали бы уже бульоном, а то такое сочетание ингредиентов. Как-то, не очень вяжется с чаем.    Иногда на посту Борька просто вырубался. Выпадал в осадок и всё тут. Сначала полсмены истории всякие рассказывает. И причём все про своих баранов. Почти вся его жизнь прошла в степи, на пастбищах. Может, конечно, бараны тоже заслуживают особого внимания? Но каждую смену об одном и том же. Хотя если разобраться... Какое может быть при такой жизни разнообразие? Нелёгкий монотонный труд, изо дня в день, в любую погоду. 'Степь да степь кругом...'    Слушаешь его, уже не особо вдаваясь в смысл. Просто из уважения. Поддакиваешь, или спросишь что механически. Каждому ведь хочется, чтобы его услышали и поняли что у него на душе. Потом речь его становится бессвязной и полубредовой. Смотришь, а он уже с закрытыми глазами что-то лопочет. Ткнёшь его локтём в бок, мол: 'Боря не замыкай! Потерпи! Немного до смены караула осталось'. Он чтобы как-то отвлечься от сна, песни свои заунывные начинает напевать. Тоску нагоняет. Потом видно, что нет у него никаких больше сил, аж с ног валится. Говорит: 'Дай пять минут посплю!' А я что должен за него и за себя в четыре глаза по сторонам смотреть. Блин... И ничего не поделаешь с ним... И не 'колпак' ведь уже... А через пять минут его хрен разбудишь... Даже уловки типа: 'Проснись! Проверяющий идёт!', или 'Духи нападают!', на него почти не действовали.    'Соловей', 'Кулеш', Юра Низовский, Аброр и Черногорцев в основном заступали дежурными по взводу, и из их призыва чаще всего на смене мне приходилось стоять с 'Козырем' - Олегом Маленко.    Стоять в карауле с 'Козырем' было весело. Он оказался хорошим рассказчиком, в запасе у которого было много весёлых историй и анекдотов. Рассказывал он всегда очень эмоционально и мог усилить свои рассказы мимикой, интонацией и жестикуляцией. Развитое чувство юмора придавало его рассказам живости и задора.    До армии Олег, как большинство ребят того периода советской истории, был обычным пареньком, получившим воспитание и образование не только в семье и школе. Основное влияние на становление 'Козыря' оказали улицы родного Владимира. Наличие исправительных учреждений близ Владимира и в нём самом, не могло не оставить своего отпечатка и на уличной шпане того времени. 'Козырь' являлся ярким представителем своего поколения. Самым любимым занятием 'Козыря' и его друзей была езда на мотоциклах по ночам. Он с увлечением и азартом рассказывал о мотоциклах, о многочисленных приключениях и переделках в которые ему и его друзьям доводилось попадать. Во время рассказов, глаза его светились почти разбойничьим блеском. И когда я слушал его, мне казалось, что какая-то часть меня несётся в это время по ночным улицам, в составе 'банды' мотоциклистов. Ветер дует в лицо, бешено ревут моторы железных коней. Вой милицейских сирен за спиной. Скорость, мощь, риск, свобода.    - Слышь 'Козырь'? А ты помнишь как я по 'колпачеству', к вам в землянку по поручению Димана приходил, а ты докопался до меня?.. Помнишь, а?    - Не а... Не помню...    -Ты под грибком стоял. Я со стороны штаба иду. Темно уже было... А ты: 'Стой кто идёт!' Я отвечаю типа: 'Свои...Снабжение!.. А ты мне: Чё оборзел 'колпачара'! Какое на хрен снабжение?! Тут разведвзвод!' И ещё такой деловой, буром прёшь на меня... Как танк... В каске, в броннике... С берданкой своей на плече... А я думаю: 'Что делать?' Конфликтовать неохота. Хорошо замок ваш Жека вышел... Тебя немного урезонил...    'Козыря' этот эпизод развеселил.    - Да? А я что то совсем не помню...- сказал он, смеясь. - Вот прикол-то!       В общем говоря, на таких совместных дежурствах, каждый делился тем, что ему дорого и близко. Это помогало ещё лучше узнать друг друга. Да и сам по себе тот факт, что в охранении стоять доводилось в любую погоду, днём и ночью, в любом состоянии, позволял составить, довольно полное представление о каждом.    У меня до армии самые яркие впечатления остались от занятий парашютным спортом, и я рассказывал своим друзьям о жизни на аэродроме 'Аранчи' что близ Ташкента, о прыжках и всяких историях произошедших там со мной, моими друзьями и знакомыми.    Молодых солдат на боевое дежурство всегда ставили в паре с более опытными бойцами. Так они набирались опыта, и одновременно находились под присмотром. Понятное, дело, что днём, за время своих 'колпацких полётов' они очень сильно уставали, и если 'черпаки' и 'деды' днём могли прилечь отдохнуть, то молодым не то что прилечь, даже присесть без дела не удавалось. И никого не волновало, что ночью тебе ещё предстоит стоять на смене. Поэтому во время дежурств, часто приходилось наблюдать, как молодой солдат борется со своим сном, и если начинает побеждать последний, то старший товарищ пускал в ход разные способы приведения напарника в чувство. Как правило, набор средств, для того чтобы прогнать сон, был весьма обширен. От банальных окриков и одёргиваний, физических упражнений, лёгкого удара прикладом по каске, заливания воды из фляги за шиворот, до стрельбы из автомата, грохот которого помогал не только разбудить засыпающего, но и немного взбодриться самому.    Конечно, с одной стороны, разница в положении была огромна, и в такой ситуации вполне естественно что 'колпаки' чувствовали себя не совсем свободно. Однако совместное дежурство давало возможность получше приглядеться к молодому бойцу и многое узнать о нём. Для 'колпаков' же это был шанс установить более человеческие отношения со старшими по сроку службы.    Разговоришься с 'молодым', он про свою жизнь, ты ему про свою. И оказывается, что не такие уж мы все разные. Но слишком сокращать дистанцию нельзя. Чтобы молодой боец не расчувствовался, и не забил на службу, ему всё же следовало периодически напоминать, о его месте.       Глава 17. 'Несмотря на то, что новый¹...'    Однажды ясным летним утром прилетели вертолеты. Как обычно привезли почту, продукты, боеприпасы. Спустя какое-то время наш взвод был построен перед землянкой. Из штаба пришёл комбат - майор Прохоренко в сопровождении начальника штаба капитана Верховинина и незнакомого лейтенанта.    - Взвод! Равняйсь! Смирно! - скомандовал Толик Соловьёв. - Равнение на середину! Товарищ майор, личный состав разведвзвода по вашему приказу построен!    - Вольно! - ответил комбат, и проведя пустыми, усталыми глазами по строю солдат, продолжил: 'Разрешите представить - лейтенант Амелин. Прошу любить и жаловать. С этого момента он будет вашим непосредственным командиром'.    Мы рассматривали незнакомца, стараясь внешне не выказывать своего интереса. Конечно, все сравнивали его с прежним командиром, и пока это сравнение было не совсем в пользу новичка. Это было понятно и закономерно. За два года своей службы Брянцев из молодого выпускника военного училища превратился в матёрого боевого командира. Но поначалу ему, наверное, тоже пришлось несладко. Ещё бы.    Лишь вчера ты был курсантом, жил припеваючи в обществе таких же, как и ты сам безбашенных мальчишек. В тебя закладывали веру в то, что именно ты двигаешь страну вперёд в светлое будущее. Ты нужен своей стране, она уважает и ценит тебя! Перед тобой вся жизнь, полная романтики офицерская служба, дающая тебе перспективу, определённые гарантии, возможность сделать достойную карьеру. Разумеется, за всё это потребуется некоторая плата. Ясно,что жизнь военного это тяжёлый труд и не лишена известных тягот. Но ты готов пойти на это и убежден, что оно того стоит...    И вот ты стоишь на пышущей жаром земле Афганистана перед взводом солдат, командовать которыми придётся именно тебе. Ты смотришь в их лица и не по-мальчишески серьёзные глаза пронзают тебя, не оставляя камня на камне от твоей вчерашней уверенности в своих возможностях. Но лиха беда начало. Тебе придётся доказать им и самому себе, что ты не зря носишь офицерские погоны. Пройдёт время, и ты сможешь не только называться, но и быть настоящим командиром взвода разведки.    Лейтенант Андрей Амелин был почти одного с нами возраста. Ну может, всего на пару лет старше. С виду он не отличался особой крепостью телосложения. Ростом был немного выше среднего. В его лице было нечто детское. Возможно, причиной тому была его привычка немного поджимать губы в странной улыбке, почти как у Моны Лизы с картины Да Винчи. Во время процедуры знакомства с взводом было заметно некоторое волнение нового командира. Однако мне понравилось то, что он производил впечатление человека позитивного и дружелюбного. После того, как комбат передал полномочия управления нашим подразделением новому взводному, офицеры штаба удалились восвояси, оставив нас наедине с лейтенантом. Он кратко рассказал о себе и с помощью списка познакомился с личным составом взвода.    Таким образом, новый командир приступил к своим обязанностям. Прошло ещё какое-то время, и он вполне освоился с отведённой ему ролью. На мой взгляд, он выбрал правильную тактику, для того чтобы установить с нами нормальные отношения. Не стал строить из себя великого военачальника и сходу завинчивать гайки, как поступают некоторые. Напротив, постарался присмотреться к каждому бойцу взвода, разобраться в ситуации и не совершать    _____________________________________________________________________________    ¹Слова из песни: 'Мы входим на рассвете...'. Существовали две версии этой песни. В студийной версии пелось так: 'Командир у нас толковый - несмотря на то что новый!', а в другом варианте смысл был прямо противоположным и первая часть этой фразы звучала так: 'Командир у нас хреновый...'    "резких движений". В принципе, организованность и дисциплина разведчиков были на должном уровне. Это выгодно отличало разведвзвод от многих других подразделений. Управлять такими солдатами в обычной, гарнизонной жизни было несложно. Да и на боевых операциях большинству ребят опыта было не занимать. Каждый старался безупречно выполнять свои задачи. Достаточно было установить правильные отношения с сержантским составом, который без проблем управлялся с взводом и в отсутствие командира. Так что за лейтенанта Амелина можно было только порадоваться.    Старший призыв разведчиков немного позабавило то обстоятельство, что в качестве личного оружия молодой офицер взял себе кроме автомата АК 74С со складным прикладом, ещё и пистолет с глушителем. Большинство офицеров батальона не брали пистолеты, ограничиваясь только автоматом, и этого, в принципе, было вполне достаточно. Однако офицерам разведподразделений по штату можно было взять пистолет с насадкой для бесшумной стрельбы. Штука, конечно, интересная, но вероятность её оправданного применения здесь была не слишком высока.    - Похоже, считает себя офигенным боевиком, - говорили между собой разведчики. - И дался ему этот пистолет. Начитался, наверное, книжек про шпионов.    Я же подумал, что мало ли бывает в жизни. При внезапном столкновении с дозором 'духов', или к примеру, если возникнет необходимость снять часового, бесшумность была бы очень полезна. И хотя во взводе было два автомата в комплекте с приборами для бесшумной стрельбы, ещё один ствол с глушителем не помешал бы. Убойная сила этого оружия правда была не ахти какая. Как-то раз мы стреляли по вбитым в землю танковым гильзам. Так вот этот 'инструмент' на расстоянии в метров семь не мог пробить даже одну стенку гильзы, оставляя на ней лишь вмятину. Но для того чтобы убить человека на близком расстоянии этого конечно хватило бы.    Так как мы всё же являлись разведчиками, то когда подвернулся подходящий момент, не отказали себе в удовольствии ознакомиться с личным делом лейтенанта Амелина, хранящимся в штабе батальона. Из него нам удалось узнать некоторые детали о нашем командире, что в совокупности со сведениями, дошедшими до нас в устной форме, позволило составить более полное представление о нём. Оказывается, до поступления на разведывательное отделение КВОКУ¹, он прошёл обучение в Суворовском училище. Отец нашего командира занимал высокий пост в Вооружённых силах. Не удивительно, что он направил сына по своим стопам. Это характерно для военнослужащих на высоких должностях.    Мне всегда было жаль детей, вынужденных при живых родителях жить и учиться во всяких интернатах, училищах, спецшколах в отрыве от родного дома. Воспитание, которое они получали там, я находил однобоким и далёким от реалий жизни. Каждодневная муштра и промывание мозгов, воспитатели - солдафоны. Такими мне представлялись эти кузницы кадров. Я считал, что никакие Суворовские училища и прочие учебные заведения, надолго изолирующие человека, не могут заменить опыта, полученного на улицах обычных городов и посёлков, в самой гуще жизни. Это убеждение повлияло на весьма неоднозначное восприятие мною нынешнего командира. Многие из моих доармейских друзей были постарше чем наш взводный, тем не менее считались с моим мнением и относились ко мне как к равному. С одной стороны, я принимал лейтенанта Амелина как старшего по званию и статусу, но при этом относился к нему немного снисходительно. Позднее, какая-то часть меня, чувствуя определённую 'брешь' в воспитании командира, периодически бунтовала и вставала на дыбы. Это было    ___________________________________________________________________________    ¹КВОКУ - Киевское Высшее Общевойсковое Командное Училище.       больше моё внутреннее ощущение. Как мне казалось, ему ещё не хватало жизненного опыта, умения оценивать ситуацию и связанной с этими качествами уверенности в правильности принимаемых решений. Но он находился в самом начале военной карьеры и здесь у него была очень хорошая возможность приобрести все это. Совсем другое дело те, кто поступал в Военные училища во время или после службы в войсках, в крайнем случае, после средней школы. Из них, как правило, получались командиры, знающие не только уставы и казарменные порядки, но и понимающие кое-что в обычной жизни.Толик Соловьёв, в отсутствие командира исполняющий его обязанности, и теперь продолжал фактически делать то же самое. Разница заключалась лишь в том, что на совещания в штаб батальона теперь ходил не он, а лейтенант, который после давал распоряжения 'Соловью' и командирам отделений.       Глава 18. Сто дней до приказа.    Много праздников и знаменательных дат отмечали в Советской Армии, одни официальные - государственные. Это, конечно, Новый год, 23 февраля - день образования Советской Армии и Военно-Морского Флота, 9 мая - День Победы, 7 ноября - праздник Октябрьской Революции и т.д. Были и такие, о которых на 'гражданке' ты и слыхом не слыхивал. Взять к примеру день военного химика и праздники практически каждой из военных специальностей. Но для солдата-срочника нет лучше праздника, чем очередной Приказ Министра обороны об увольнении отслуживших установленные сроки. Это событие говорило о том, что миновал ещё один этап службы, и ты на целых полгода ближе к заветному дню увольнения в запас. А если прошло последнее полугодие службы, то тут уж ты мог чувствовать себя практически гражданским человеком. Но чтобы сократить время ожидания заветного дембельского приказа, существовал в солдатской среде обычай вести обратный отсчёт за сто дней до означенного события. Вот и теперь 'деды' побрили головы наголо, а так как было лето, то 'черпаки' и 'колпаки' последовали их примеру. В общем, к неудовольствию 'дедов' весь взвод побрился наголо.    - Что за дела! Вы-то какого хрена побрили бошки? - возмущались 'дедушки'. - Традицию нарушили! Теперь не разберёшь, кому из нас на 'дембель' отправляться!    - Так мы без всякой задней мысли...Жара ведь...- оправдывались мы.    - Не положено было вам... И 'колпаки' вон... Тоже учудили... Уроды...    Ну поворчали 'дедушки' и успокоились, зато замполит батальона как увидел, что все разведчики пострижены под ноль, прозвал наш взвод бандой бритоголовых. По обычаю во время этой стодневки 'деды' отдавали своё сливочное масло 'колпакам', но некоторым из них всё равно было мало. Во время дежурства по столовой один из 'колпаков' - дневальных был замечен за тем, что подъедал остатки чужих харчей. Решили 'деды' отучить его от этой пагубной привычки. Усадили за стол, поставили перед ним полную тарелку каши и заставили съесть на время. Он съел.    - Теперь кричи дневальным, чтобы дали добавки! - приказал ему 'Соловей'.    - Я наелся...- угрюмо ответил тот.    - Тебя не спрашивают, наелся ты или не наелся! Кричи урод, 'Рубону давай!'    - Не хочу больше...    - Ты что баран, не понял что ли?! Встал резче!    Солдат повиновался.    - Упор лёжа принять!    Солдат подчинился.    - Отставить! Не резко!    После нескольких попыток быстро принять положение упора лёжа, солдату дали команду совершать отжимания.    - Пятьдесят отжиманий! Резче!    Солдат не смог выполнить сразу всё упражнение. Когда он валился от бессилия, его подхлёстывали ударом солдатского ремня по мягким частям тела. После того, как упражнение было выполнено, последовала команда.    - Встать! Садись за стол!    Соловей вновь приказал ему: 'Кричи, 'Рубону давай!'    - Рубону давай... - произнёс боец, насупившись.    - Что тихо так! Громче ори!    - Рубону давай! - на этот раз солдат прокричал громче.    Смесь обиженных ноток и приказного тона в его голосе вызвала приступ гогота у большей части присутствующих при этой процедуре. Ему ещё принесли добрую порцию каши.    - Кушай, не стесняйся...Быстрее!    Давясь, краснея от натуги и потея, боец съел и эту тарелку каши.    - Кричи ещё!    - Не могу больше!- взревел солдат.    - А объедки со столов жрать можешь? Позоришь весь взвод! Ты чмо или разведчик?!    - Разведчик...    - Будешь ещё помои жрать?    - Не буду больше...    - Кричи 'Рубону давай!'    - Не могу больше!...    - Кричи я тебе говорю! - напирал 'Соловей', отвесив солдату довольно ощутимый подзатыльник.    -Давай, давай! - невесело улыбаясь подбадривал бойца Кулеш. - Для матроса это пыль... Для разведчика тем более...    - Рубону давай! - прорычал солдат, истекая слезами.    Нам наблюдающим эту сцену было немного жаль бедолагу, но мы понимали, что эта воспитательная процедура была необходима. Не пристало человеку, тем более разведчику, питаться объедками, даже если ты очень голоден. Нельзя терять своё достоинство и так опускаться.    Третья порция каши никак не помещалась в утробу проштрафившемуся бойцу. После продолжительных попыток поглотить содержимое тарелки, организм солдата не выдержал и изверг ранее поглощённое наружу.    - Вот теперь, похоже, наелся... - спокойно сказал сержант. - Убери всё за собой! И если ещё раз я узнаю, что ты жрёшь объедки... Пеняй на себя! Понял?!    - Понял...- полу ревя, полу рыдая, с обидой в голосе, ответил солдат.    - Не слышу, боец!    - Так точно, товарищ сержант! - сделав над собой усилие и сдерживая рыдающую дрожь в голосе, сквозь сжатые зубы выпалил разведчик.    Однажды, когда в очередной раз мы с новым командиром взвода пошли на занятия по огневой подготовке, он попытался провести занятие в несколько нестандартной манере. Лейтенант поинтересовался, кто из бойцов может показать приемы перемещений во время огневого контакта. В принципе, он никого не принуждал. Никто из присутствующих не выразил желания демонстрировать свои навыки. Я вызвался и попытался показать то, что знаю. Сначала перебежка зигзагом пригнувшись. Затем выполнил кувырок вперёд через плечо, с выходом в положение для стрельбы с колена, выпустил короткую очередь в сторону условного противника, перекатился вбок, прополз метра три по-пластунски вперёд и оказался у позиции для стрельбы по мишеням, раскрыл сошки пулемёта и выпусти короткую очередь по мишени из положения лёжа. Потом посчитал, что этого достаточно на первый раз, встал, отряхнулся и вернулся в строй. Взводный скупо похвалил меня, однако никто из старослужащих больше не выказал желания демонстрировать своё умение. Лейтенант Амелин не стал особо упрашивать остальных и ограничился коротким занятием с молодыми разведчиками. Когда мы вернулись в расположение взвода, один из наших переводчиков Хабиб, тот, что был моего призыва, в присутствии других 'черпаков' высказал свои соображения по поводу моего поведения на стрельбище.    - Зачем надо было 'жопу рвать' и ползать по земле как 'колпачара'. Из-за этого нас всех заставят скоро в пыли кувыркаться.    Причём его претензия прозвучала не прямо мне в лицо, а как-то больше для того, чтобы обратить внимание остальных на этот факт. Мне не понравился его тон. Но замечание Хабиба натолкнуло меня на мысль о том, что порядки, утвердившиеся во взводе до моего прибытия, вероятно, регламентируют и эту область, а я со своей инициативой пошёл вразрез с заведёнными здесь традициями. Со стороны других моих соратников я не встретил никакого негатива. Правда, особого восторга тоже не было. Я высказал Хабибу своё несогласие, сказав, что не считаю боевую подготовку чем-то унизительным.    - Если у тебя нет желания ползать и кувыркаться в пыли, - сказал я, - дело твоё. Тебя, по-моему, никто и не заставлял. А я не нуждаюсь в советах, и буду делать так, как считаю нужным.    Хабиб ещё немного повозмущался, потом вроде успокоился. Я же для себя сделал вывод: в следующий раз не 'бежать вперёд паровоза' и внимательнее изучить правила и порядки, принятые во взводе. С самого момента моего перевода во взвод разведки я ощущал от Хабиба некую неприязнь. Мне казалось что он отнёсся к моему присутствию, и к тому, как ко мне относились 'деды' и солдаты моего призыва, несколько раздражённо, если не сказать враждебно. Уж не знаю, за какие 'заслуги'. Переходя в новое подразделение, я вовсе не ждал, что все поголовно будут рады мне, тем не менее такое поведение Хабиба мне было не совсем понятно. Грубое выяснение отношений в этой ситуации представлялось мне излишним. Хотя у меня не было сомнений в своих силах, я не хотел доводить дело до откровенной вражды, и потому старался не реагировать на выпады Хабиба.    Однажды он по-восточному деликатно затронул тему о том, что некоторые 'колпачили' не в разведвзводе, а потом пришли на всё готовенькое и теперь незаслуженно пользуются здесь авторитетом. Выпад в мой адрес был явным и очень чувствительным. После этого я сидел молча на кровати, стараясь не подавать виду, что он меня задел за живое, задумчиво курил и размышлял о том как следует поступить если нечто подобное повторится. Несмотря на желание скрыть своё внутреннее состояние, оно похоже было написано у меня на лбу и ко мне подошёл Саша Ратников.    - Да не переживай ты. Не обижайся на него. Он, в общем, парень неплохой. По правде говоря, сам-то он 'колпачил' не совсем так как мы... Хотя 'землячества' у нас как бы нет, в то время когда мы 'летали', он находился на особом положении... Его земляки не слишком напрягали, и обращались с ним помягче, чем с нами. Они готовили его переводчиком себе на замену, поэтому, когда мы 'шуршали', его частенько вызывали в штаб для перевода. Понятно, что вам доставалось не меньше нашего... Но не в этом дело. Короче... Не обращай внимания...    Сашкины слова и поддержка помогли взглянуть на ситуацию под другим углом. Несмотря на то, что во взводе я был человеком новым, большинство разведчиков относились ко мне по доброму и не считали меня чужаком.       Глава 19. Лето.    Солнце пекло с каждым днём всё сильнее. Днём земля сильно нагревалась и даже в тени воздух был очень горячим. Ночью становилось прохладней, но уже через пару часов после восхода снова наступала жара. Мы часто выходили за пределы батальона. Пару раз в неделю проводились тактические занятия. Один-два раза в месяц выходили на засады. Иногда сопровождали офицеров штаба в Кишим и на заставы 'зелёных'.    Новый командир взвода, естественно, выходил с нами. Хоть и ходил он налегке, - автомат плюс несколько магазинов с патронами да планшетник, прогулки по горам давались ему нелегко. Темп ходьбы был высок, и он часто останавливался, чтобы отдышаться. По тому, как он при этом загибался, было заметно, что его беспокоит печень. Сказывалась перенесённая в Туркмении желтуха. На тренировочных выходах можно было немного сбавить темп и дать командиру возможность передохнуть. Но при выходе на боевые сбавлять шаг или останавливаться без особой причины было нельзя. Новому командиру ничего не оставалось, как приспосабливаться и терпеть. При всём этом он имел неосторожность участвовать в офицерских попойках, которые нередко проводились у гаубичников. Было понятно, что алкоголь не самым лучшим образом влияет на ещё не восстановившуюся печень взводного. На последующих выходах мы неоднократно имели возможность убедиться в этом.    Большинство офицеров, участвующих в этих мероприятиях, покидали территорию батальона разве что только для того, чтобы посетить дуканы Кишима, и ходить пешком по горам не входило в круг их обязанностей. Поэтому многие из них, сидя внутри периметра, раздавались вширь как на дрожжах. Некоторые из офицеров артиллеристов достигли в этом особых успехов, отъев себе такие задницы, что казалось, вполне могли бы заменить собой тягачи для перевозки своих орудий. Молодому офицеру следовало бы понять эту разницу и не гнаться за ними в количестве выпитой водки. Но, видимо, лейтенант считал, что лучший способ для установления нормальных отношений с офицерским составом батальона - это принести в жертву собственную печень и наплевать на боеспособность взвода, которая как и прочность цепи измеряется по слабому звену.    Солдат, конечно, не может прямо указывать офицеру на его недостатки. Однако жизнь всё расставляет на свои места и очень скоро взводный внёс-таки коррективы в список своих приоритетов. Через пару месяцев службы он приспособился к жизни во взводе, темпу ходьбы, нагрузкам. Он всё также продолжал участвовать в офицерских посиделках, но, похоже, заметно убавил дозу, и когда возвращался обратно, был почти трезвым, не то, что поначалу. Зато я не припомню ни одного раза, когда бы я видел его обкуренным. Хотя, по правде сказать, среди офицерского состава тоже были любители покурить травку.    Иногда случалось наблюдать занятную сцену, как несколько офицеров и прапорщиков во главе с замполитом батальона, образовав небольшой круг в каком-нибудь укромном, по их мнению, месте, забивают косяк и затем, опасаясь быть замеченными солдатами и воровато осматриваясь по сторонам, раскуривают его. Но на таком маленьком пятачке как наш батальон спрятаться от любопытных глаз было непросто.    Солдаты в свою очередь тоже были не лыком шиты. Уже на утреннем построении батальона добрая часть личного состава была под воздействием чарса и смотрела на окружающий мир сквозь призму лёгкого кайфа. Самые 'продвинутые' по своим каналам добывали ханку - опиум сырец и вводили его себе внутривенно.    Несколько 'дедов' из взвода разведки тоже подсели на это зелье. Шприцы и прочие необходимые для этого атрибуты доставали через связистов, у которых во взводе был медик и, следовательно, открытый доступ в санчасть. Во время одной из процедур мне тоже предложили попробовать. Я согласился из чистого любопытства. Мне ввели полкуба раствора. Ощущения были необычными. Именно эта новизна переживаний, по-видимому, и является причиной того, как быстро человек становится рабом наркотика. В большинстве случаев достаточно одного раза и ты на